Другая Россия - Страница 9

В 1977 году в Нью-Йорк приехал и жил в Chelsea Hotel Сид Вишес. По ящику его показывали шипящим, морщащим нос, матерящимся. Сам экстравагантный, он был с Нэнси – вполне ординарной прыщавой девкой. Всю их историю можно было наблюдать время от времени по телевизору. Я пошел в Chelsea Hotel, хотел там поселиться. Мне сказали, что очередь расписана на годы вперед, и чуть посмеялись над плохо говорящим по-английски эмигрантом. Однако посмеялись не очень, а вдруг этот наглый чудак станет вторым Энди Уорхолом, Lower East Side был полон всяких приезжих уродов. В 1977-м погибла от OD Нэнси, Вишеса арестовали. Среди аристократической богемы и панк-бомонда мнения разделились: одни считали Сида убийцей, другие – Господом Богом punk-movement, которому все позволено. Я чувствовал, что со смертью Нэнси Вишес вошел в клан таких небожителей, как Рембо или Лотреамон. Так и случилось, в 1978 году Вишес сам скончался от OD. Несколькими годами раньше в Париже так же трагически расхлябанно умер Моррисон.

На самом деле это был конец. Империя Юности просуществовала с 1966, с призыва Мао «Огонь по штабам!», до 1978 года – до смерти Vicious. Только в этот промежуток времени молодежь была осознана собой и другими как класс, с особыми запросами и потребностями. Они были близки к тому, чтобы навязать свои привилегии миру. Но этого не произошло.

Симптоматично, что еще даже более ранний кумир молодежи Элвис Пресли срочно умер в 1977 году, успел уложиться во временной лимит. Только все более редкие взрывы и террористические акты «Красных бригад» и рафовцев вплоть до середины 80-х годов еще напоминали время от времени о надеждах европейской молодежи захватить власть.

А что в современной России? Прежде всего констатирую: все попытки и правых реформаторов (СПС, «Яблоко»), и левых реставраторов СССР (Зюганов, Анпилов) подмять под себя молодежь не удались. Виртуальная, «продвинутая», «вихлястая», материально обеспеченная молодежь в ярких штанах, милая сердцам Кириенко и Немцова, не существует еще в нашей бедной и очень крестьянской стране. А суровая, корявая, заскорузлая, слепо преданная марксистскому догматизму молодежь в бушлатах, шинелях, тулупах – уже не существует. Пытается построить молодежь путинский блок «Единство» и путинские пиаровцы: Сурков и К^о, но затея обречена на неуспех. Ибо берут юношей и девушек не равными партнерами, а обслугой: на роли бессловесных помощников, охранников, лакеев и исполнителей воли чиновников. Даже удовольствие ксерокопирования или расстановки бутылок с минеральной водой на съездах «Единства» достается немногим. За мелкий прайс студенты, конечно, наденут майки с логотипом кого угодно и помашут флагами, но это сдельная работа, а не политическая партия.

Молодежь так не хочет. Прислуживать взрослым ей неинтересно. Она хочет сама. Она хочет найти в политической партии изменение своей жизни, найти судьбу. Начинающему в жизни юному человеку более всего близок лозунг «Кто был ничем, тот станет всем!». Ибо придя в сознательный возраст 14 и более лет, пацаны только об этом и грезят: волшебным образом, сразу, одним прыжком стать «всем». Потому они обожествляют эпохи, в которые это было возможно. Эпохи революций, когда шестнадцатилетние командовали полками, а двадцатилетние – армиями.

Эпоха конца 80-х – начала 90-х годов вначале представлялась части наших молодых людей такой эпохой. Но надежд она не оправдала. Постепенно демократическая революция была затушена испугавшимися ее партаппаратчиками. Посторонние энтузиасты, свергавшие с шумом памятники, стали не нужны и даже опасны. Реставрировалась чиновничья власть.

Государство Путина нагло отказывает своей молодежи в справедливой доле общего пирога власти и благосостояния. А ведь это его работа: государство изначально должно балансировать классы, возрасты и доли пирога. Но так как управление государством тоже осуществляется средним возрастом, то чего от них ожидать?! Молодежь – жертва в этом государстве. Все тяжести свалены на нее. Средний возраст управляет и командует, дети и старики едят за счет родителей и прошлых заслуг, а всех тащат на себе те, кого в объявлениях о приеме на работу зазывают: «Требуются здоровые молодые люди в возрасте до 35 лет». От них требуется также безропотно отдавать свои жизни и конечности в войнах, развязанных средним возрастом. В прямом и переносном смысле молодежь есть самый угнетенный класс современного мира. Как у Маркса таковым был пролетариат, так в современном мире место пролетария заняла молодежь.

В декабре 1989 года я впервые после пятнадцати лет жизни на Западе смог приехать в Советский Союз. Среди прочих поразительных открытий, которые я совершил в своей стране, меня поразило, помню, что по улицам русских городов по-прежнему бродят те же старики и старухи, типично русского патриархального вида, какими я их оставил здесь в 1974 году. Серый пуховый платок, обтрепанный меховой воротник видавшего виды ватного пальто, потрескавшиеся, как копыта, сапоги для женщин, облезлая шапка, ватное пальто и такая же парнокопытная обувка для стариков, ну там палка да сумка в придачу. По моим расчетам, они должны были давно вымереть. Получалось, что все они ненормально долго живут и должно им быть лет по девяносто как минимум. Простая истина, что это не те старухи, а состарившиеся за годы моего отсутствия граждане России, которым было в момент моего отъезда по 50 лет, дошла до меня не сразу, только после того, как я съездил в Харьков и увидел своих родителей. Из бодрых, переваливших чуть за пятьдесят родителей и они выглядели стариками образца 1974 года, почище правда. Вот тогда до меня и дошло, что эстафета особого русского стариковства передается из поколения в поколение.

Такое впечатление, что поколения стариков, как в театре, берут друг у друга одежку и переодеваются. Одежка у них идентична, до пуговицы. И лица те же, что у стариков моей юности. Сегодняшний американский или французский пенсионер не похож совсем на пенсионера 50-х годов и уж тем более на американского довоенного старика. Одежды ярче, разнообразнее, свежее. Тела более полные, более мускулистые, выражения лиц иные. Совсем! Лица другие! Это видно, если сравнить со старыми фотографиями. То же самое наблюдается во всей Западной Европе и даже в Латинской Америке какой-нибудь, в Малайзии, в Сингапуре. Старики разного времени у них разные! У нас в России молодежь – разная: узнаются по стилю одежды и причесок на фотографиях молодежь 30-х годов, 50-х, 70-х, 90-х, но вот как старики – так какой-нибудь XIX век от силы, и не выше.

Это о чем-то говорит, да? Точно! Это вопиет, орет о том, и только о том, что у нас чудовищная стагнация общества. Что оно по сути своей старое, структура его глубоко никогда не изменялась, несмотря на потрясения, якобы глубокие, революции 1917 года. Что у нас социальный застой уже лет двести! Старики наши, как впавший в кому на чужбине эмигрант в смертном бреду начинает кричать на забытом родном языке, ближе к смерти напяливают на себя родные одежды времен крепостного права, обнажая свою настоящую архаическую суть – шмыг, шлеп по улицам.

Что Россия страна старая, деревенская, крепостная – видно и в центре Москвы и в ее спальных районах, а еще сильнее видно во всяких Мытищах, Электросталях и далее. Ну конечно, она смотрит на высокую моду по ящику, но большой вопрос, что она там видит, на месте высокой моды? Наверняка не то, что другие страны. Слушают же у нас миллионы граждан английские музыкальные тексты, не понимая их смысла тотально! Опьяненные чужой «мовой».

Весь разговор, базар этот о старухах затеян мною с целью показать на множестве примеров, что Руси, Эрэфии, если она не хочет сдохнуть в своих снегах, сгнить все утончающейся пленкой русского народа, нужен громадный социальный слом, взрыв.

Утро. Снег. Серый кирпич пятиэтажек. Березы. Азия. Красноярский край. Город Назарово. Идут на работу граждане, молодежь в кожаных куртках, средний возраст потеплее закутан, в валенках и в платках. Пенсионеры, как подозрительные старые суслики у своих нор, стоят у подъездов, озирая враждебный мир. Все насуплены. Недовольны. Я смотрю на них, я приехал в Назарово, в Красноярский край, собирать материалы для книги об их земляке Анатолии Быкове, смотрю и размышляю. Они все – из прошлого. Из моего детства. Из 50-х годов. Это в точности Салтовский поселок, только что умер Сталин, все типажи на месте: хмурых работяг, толстых от картохи и сладкого теста теток. Они как в холодильнике пролежали, что ли? Пятьдесят лет! И действительно ведь прожили в социальном холодильнике – в СССР, в замороженном социальном климате.