Другая Россия - Страница 10
Как-то в году 1996-м я присутствовал на заседании совещательной палаты при президенте РФ, на совещании ее комитета (кажется, это называлось «комитет») по обороне. Председателем комитета был номенклатурный Юрий Петров, бывший секретарь Свердловского обкома КПСС и бывший глава первой администрации Ельцина. Заседание происходило в здании Администрации Президента на Ильинке! Несмотря на все громкозвучащие титулы палаты, это была никчемная структура, образованная стараниями Рыбкина, обтекаемого Ивана Рыбкина, уже теряющего расположение Ельцина. Заштатная рыхлая самодеятельность, имеющая целью собрать вместе соискающих должности чиновников, отстойник для них. Я попал туда, дезориентированный ее названием и тем фактом, что было громогласно заявлено: к участию приглашаются все политические партии России, без исключения. НБП тогда усиленно боролась за свою легализацию и реабилитацию в обществе, образ «красных фашистов», приклеенный нам СМИ, наносил нам ущерб. Мы встретились с представителями палаты и предложили им свое участие. Из десятка кандидатур хитрожопое руководство палаты выторговало оставить только меня, ссылаясь на то, что у них и без нас собралось множество людей и что мы – НБП – еще молоды, так сказать, «начинающая» партия. «Но вы, Эдуард Вениаминович, вы очень известны, мы не можем вам отказать». Они попытались засунуть меня в Комитет по культуре, но я настоял на обороне.
Я посетил лишь первое заседание. В доме Администрации Президента на Ильинке по лестницам во множестве поднимались грузные, животастые, часть их – лысые, чиновники. Комитет наш собрался в круглом зале. Когда я туда вошел, там уже в двух колоннах стульев (с проходом между ними) покоились чиновничьи тела. Я занял место где-то сзади. Там была сцена, на сцене председательские столы. Некоторые чиновники узнали меня и стали опасливо оглядываться.
Вышел Юрий Петров – высокий седовласый бюрократ советского типа. Они выбрали президиум. И началось… Им предстояло выбрать секретаря – единственного, помимо председателя Петрова, оплачиваемого работника. Они конкурировали, яростно багровея. Одному генералу с лампасами даже стало плохо, и его вывели из зала под руки. Некий чиновник N защищал кандидатуру чиновника М, у которого хорошие связи в Госдуме, и настойчиво предлагал выбрать секретарем именно его. Юрий Петров агитировал за своего кандидата Y. Некий Z вышел к микрофону и стал убеждать присутствующих, что он осуществлял в свое время связь между Верховным Советом и правительством и ему, именно ему, все карты в руки, у него связей немерено, и выбрать следует только его. Они обвиняли друг друга, язвили, кричали даже, не забывая порой оглянуться на меня, чужого, но желание обладать секретарством пересиливало в них осторожность. Я разглядывал их, слушал и постепенно начал понимать, что они мне странно знакомы, с волосинами, прилипшими к черепу, с ушами, заросшими седым волосом, с необъятными талиями, с животами, вылазящими из штанов. Это же персонажи Гоголя, великого Николая Васильевича, люди из «Ревизора», и «Мертвых душ», и «Носа», и еще «Шинели». И еще из Грибоедова, из «Горя от ума». Вот генерал Скалозуб, вот Ноздрев, вот Молчалин, Фамусов – все типажи, все выжили, все сохранились, через полтораста лет – как новенькие! Среди этих мастодонтов в штанах (у нас ведь как в дореволюционном Китае – чем выше рангом чиновник, тем он жирнее, тем тяжелее, больше весит), в кожаном пиджачке, купленном на барахолке в Париже, я чувствовал себя как Чацкий.
Больше я туда не ходил. Хотя мне аккуратно еще с полгода высылали факсы с приглашениями на заседания и даже звонили: «Эдуард Вениаминович! Состоится заседание. Будут обсуждаться чрезвычайно важные вопросы…» Когда создали несколько новых министерств, среди них таможенное, я увидел нескольких бывших соискателей из круглого зала уже в опереточных мундирах этого ведомства со многими звездами.
Ведь Великая Октябрьская революция была меньше столетия назад, а все эти древние типы выжили, чиновничьи образы. Почему?
Вопреки революциям и 1917, и 1991 годов, таким разным, направленным на разное, выжили и другие исконные российские типажи. Улицы больших городов России забиты ментами. Менты теперь в поездах, на границах, таможнях, при въездах в город и выездах, вдоль дорог, в метро, на площадях и улицах, у исторических памятников и у ларьков. Бесчисленное воинство, одетое в серые армяки. Множество совсем молодых, но расхлябанных, самоуправных, разбойничьих и зловещих физиономий, как на картинах Васнецова, Сурикова, Репина. Если отбросить автоматы, дать им в руки палаши и пики – получим стрельцов, опричников каких-то. Попади к ним в руки – узнаешь, избивают всегда, разбираются (если разбираются) – потом. В отделениях милиции царит самоуправство, палачество, пьянство, ругань, ненужная ненависть к своему же народу. На самом деле самая крупная экстремистская организация России – это МВД. В одном отделении милиции за одну ночь совершается больше правонарушений, чем якобы экстремистская организация РНЕ совершила за все годы ее существования, за десять лет! Больше!
Идя вместе с разгневанным народом 3 октября к Белому дому, сметая по пути ментов, я сам видел в милицейских машинах ящики с водкой, которые неожиданно оказавшийся сознательным народ разбивал тут же о бордюр тротуара: стоял густой спиртовой запах. Ни семьдесят лет большевистского правления, ни десять лет русской, но все же «демократии» на менталитет милиции никак не повлияли. У милиции по прямой палаческие традиции идут от пыточных дел мастеров, от Тайного приказа, от щипцов и ломов для перебивания костей. Менты воспринимают свою власть как абсолютную, вплоть до права в гневе наносить увечья и забить насмерть. Попал к ним человек – они делают с ним что хотят. Закон их совсем не останавливает, если и есть предел их личной разнузданности, то это боязнь личной ответственности. Даже если в МВД попадает вдруг честный современный молодой парень, он или вынужден стать таким, как требует их внутренняя ведомственная традиция, или он вынужден уйти, покинуть мир ментов.
А судьи кто? Еще до того, как я был арестован 7 апреля 2001 года, я несколько лет посещал суды по различным причинам. То как общественный защитник, то как председатель национал-большевистской партии, если судили наших. А нас судили все чаще. Меня поразило, что спустя сорок лет с тех пор, как я присутствовал на двух-трех судах над моими товарищами или одноклассниками той поры, в начале 60-х годов, – тип судьи остался тот же. В большинстве случаев это всегда женщина, молодая, или пожилая, или среднего возраста, не суть важно, но они одного типа. Ничто не сдвинулось в социальном смысле. У судей те же монашеские юбки, и те же монашеские пиджаки (когда они без мантии), и те же монашеские туфли без каблука. У них те же прически советских теток, сделанные навечно начесы. От них пахнет нафталином, музеем. При якобы демократии в 2001 году они судят так же, как судили при тоталитарном советском строе в его разгар, в 60-х годах. Они все так же получают зарплату и квартиры от государства и никогда не примут сторону частного лица против государства. Монашенки судят в пользу государства, которое содержит их старорежимный монастырь.
Сказанное о судьях можно сказать и о следователях. Это исторический, архивный тип людей. Пока с ними не сталкиваешься, считаешь, что таких типов уже нет на свете. Они все из фильмов про далекую историческую эпоху, которой якобы уже давно нет. Есть! И дают сроки, и держат тебя в клетке, они – мертвые, ты – живой.
А крестьяне, они же недавние колхозники, труженики сельского хозяйства? Если исключить телеантенны, крестьяне живут как в XVIII веке. И ведут себя как в XVIII веке. В иной деревне книги не найдешь. Ни в одной деревне нет книжного магазина и не продают газет. Даже в райцентрах нет. А ведь советская власть силой ввела всеобщее образование. И если бы они хотя бы десятую часть даже советских учебников усвоили, были бы светильниками знаний. Ничего такого не наблюдается. Заскорузлые типы ездят по мерзлым равнинам по своим убогим делам и даже детей перестали рожать – единственное оправдание их существованию. Ни детей не производят, ни пшеницы, пьяные ходят. Крестьянство?! Пьяные подавленные тени на полях.