Друсс-Легенда - Страница 6

– Ладно, будем считать, что тридцать. Не так-то легко будет освободить их.

Шорох у двери заставил собеседников обернуться. В дом вошла красивая белокурая девушка. На голубой шерстяной юбке и белой полотняной рубахе запеклась кровь. Шадак встал.

– Йорат умер, – сказала она. – Все умерли, никого не осталось. – Глаза ее наполнились слезами. Она стояла на пороге, потерянная и одинокая. Друсс не двинулся с места, но Шадак, поспешив к девушке, обнял ее и прижал к себе, а после подвел к столу и усадил.

– Не найдется ли у тебя еды? – спросил он Друсса.

Тот кивнул и ушел в заднюю комнату, вернувшись с кувшином воды и хлебом. Шадак наполнил глиняный кубок и подал девушке.

– Ты не ранена? – спросил он.

– Нет, это кровь Йората, – прошептала она. Шадак сел с ней рядом, и Таилия без сил приникла к нему.

– Тебе надо отдохнуть. – Он помог ей встать и провел ее в спальню. Она послушно улеглась, и Шадак укрыл ее толстым одеялом. – Спи, дитя. Я буду рядом.

– Не уходи, – взмолилась она.

Он взял ее за руку.

– Все хорошо теперь, Таилия. Поспи. – Она закрыла глаза, не отпуская его руки, и Шадак сидел с ней, пока ее пальцы не разжались и дыхание не стало ровным. Потом он встал и вернулся в горницу.

– Ты что ж, собрался бросить ее здесь? – спросил он.

– Она для меня ничто, – холодно ответил Друсс, – а Ровена – все.

– Понятно. Ну а если бы убили тебя, а Ровена спряталась в лесу? Каково твоему духу было бы видеть, что я уехал и бросил ее здесь, на безлюдье?

– Но я жив.

– Да уж. Эта девушка поедет с нами.

– Нет!

– Да – или ты пойдешь дальше пешком.

Глаза Друсса блеснули.

– Нынче я убил нескольких человек и больше не стану сносить угроз – ни от тебя, ни от кого иного. Если я захочу ехать на одной из твоих краденых лошадей, я поеду. И не советую мешать мне.

– Я не спрашивал твоего совета, парень. – Шадак произнес это тихо, со спокойной уверенностью, но в душе он, к собственному удивлению, этой уверенности не чувствовал. Рука юноши медленно охватила рукоять топора. – Я понимаю твою злость и понимаю, как ты переживаешь за свою Ровену. Но один ты ничего не добьешься – разве что ты очень опытный следопыт и наездник. Ночью ты непременно потеряешь их след, а днем налетишь прямо на них и попытаешься справиться в одиночку с сорока воинами. Тогда уж никто не поможет ни ей, ни другим.

Друсс, медленно разжав пальцы, убрал руку, и блеск в его глазах померк.

– Мне невыносимо сидеть здесь, когда ее уводят все дальше.

– Понимаю, но они от нас не уйдут. А женщинам они зла не причинят – не станут портить ценный товар.

– У тебя есть какой-то план?

– Да. Я знаю те места и догадываюсь, где они завтра разобьют лагерь. Мы подкрадемся к ним ночью, снимем часовых и освободим пленниц.

– А потом? Они ведь погонятся за нами. Как же мы уйдем от них, с тридцатью-то женщинами?

– Их вожаки к тому времени будут мертвы, – заверил Шадак. – Я об этом позабочусь.

– Кто-нибудь другой возглавит их и устроит погоню.

Шадак с улыбкой пожал плечами:

– Тогда постараемся убить побольше народу.

– Вот это по мне, – угрюмо бросил юноша.

Звезды светили ярко, и Шадак с крыльца хорошо видел Друсса, сидящего рядом с телами родителей.

– Старею я, видно, – шепнул воин то ли себе, то ли Друссу. – Это из-за тебя я почувствовал себя стариком.

Ни один человек за последние двадцать лет не вселял в Шадака такого страха. Только в далеком прошлом был такой – сатул по имени Йонасин с ледяным огнем в глазах, живая легенда своего народа. Первый княжеский боец, он убил в единоборстве семнадцать человек, в том числе и первого вагрийского бойца Веарла.

Шадак знал этого вагрийца – высокого, гибкого, быстрого как молния и хорошего тактика. Рассказывали, что сатул разделался с ним, как с новичком – сперва отсек ему ухо, а после убил ударом в сердце.

Шадак улыбнулся, вспомнив, как надеялся всей душой, что ему-то с сатулом сразиться не придется. Теперь он понимал, что такие надежды сродни колдовству и с тобой непременно случается то, чего ты больше всего боишься…

…В Дельнохских горах стояло золотое утро. Дренаи вели переговоры с сатулийским князем, и Шадак состоял в охране посланника. Йонасин слегка задирал их на пиру прошедшей ночью, высмеивая боевое мастерство дренаев. Шадаку было приказано не обращать на него внимания, но наутро сатул в своих белых одеждах подошел прямо к нему.

«Я слыхал, ты слывешь хорошим бойцом», – насмешливо бросил Йонасин. Шадак сохранял спокойствие. «Дай-ка дорогу, – попросил он. – Меня ждут в большом зале». «Я пропущу тебя, если поцелуешь мне ноги».

Двадцатидвухлетний Шадак был тогда в полном расцвете сил. Он посмотрел в глаза Йонасину и понял: схватки не избежать. Вокруг собрались другие сатулы, и Шадак заставил себя улыбнуться. «Ноги? Полно тебе. Поцелуй-ка лучше вот это!» С этими словами он заехал правой сатулу в подбородок, сбив его с ног, прошел мимо и занял свое место за столом.

Высокий сатулийский князь с темными жестокими глазами заметил его, и Шадак уловил тень веселья и даже торжества на его лице. Посыльный шепнул что-то на ухо князю, и вождь сатулов встал. «Вы нарушили закон гостеприимства, – сказал он дренайскому посланнику. – Один из ваших людей ударил моего бойца Йонасина. Ударил без предупреждения. Йонасин требует удовлетворения».

Посланник онемел, и Шадак поднялся с места. «Он получит удовлетворение, князь. Только с условием: устроим поединок на кладбище, чтобы не пришлось далеко тащить его труп!»

Крик совы вернул Шадака к настоящему, и он увидел, что Друсс идет к нему. Юноша хотел пройти мимо, но задержался.

– Нет у меня слов, – сказал он. – Ничего не могу придумать.

– Поговори о них со мной, – предложил Шадак. – Говорят, будто мертвые слышат, когда мы о них говорим, – может, это и правда, как знать.

Друсс сел рядом с ним.

– Что о них можно сказать? Он был плотником и мастерил безделушки, а ее он взял для хозяйства.

– Они вырастили тебя, подняли на ноги. Дали тебе силу.

– Силой я им не обязан.

– Ошибаешься, Друсс. Будь твой отец слабым человеком, он бил бы тебя, пока ты был мал, и сломил бы твой дух. Поверь моему опыту: сильного может воспитать только сильный. Этот топор принадлежал ему?

– Нет, деду.

– Бардану-Убийце, – тихо проговорил Шадак.

– Откуда ты знаешь?

– У этого оружия дурная слава. Снага – так оно зовется. Нелегко, видно, было твоему отцу расти с таким зверем, как Бардан. А что случилось с твоей родной матерью?

– Она погибла, когда я был младенцем. Несчастный случай.

– Ага, вспоминаю. На твоего отца напали трое – двоих он убил голыми руками, а третьего изувечил. Один из них сбил конем твою мать.

– Отец убил двух человек? – изумился Друсс. – Ты уверен?

– Так люди говорят.

– Не могу в это поверить. Он чурался всякой ссоры, никогда не умел за себя постоять. В нем не было стержня.

– Я так не думаю.

– Ты ведь его не знал.

– Я видел его тело и мертвых врагов вокруг. О сыне Бардана ходит много историй, и ни в одной не говорится, что он трус. После гибели своего отца он селился в разных местах под разными именами – но его каждый раз узнавали и вынуждали бежать. Но трижды по меньшей мере ему пришлось сражаться. Близ Дренана его окружили пятеро солдат, и один ранил его стрелой в плечо. Бресс тогда нес на руках ребенка. Как рассказывали потом уцелевшие солдаты, он уложил дитя около валуна и кинулся на них. Они имели при себе мечи, а он был безоружен, но он отломил с дерева сук и мигом повалил двоих, а остальные пустились наутек. Уж тут-то все правда, Друсс, – я это знаю, потому что среди них был мой брат. На следующий год его убили в сатулийском походе. Он говорил, что сын Бардана – чернобородый великан, наделенный силой шести человек.

– Я об этом ничего не знал. Почему он мне не рассказывал?

– А зачем? Не очень-то, видно, лестно быть сыном чудовища. Ему, наверное, не доставляло радости рассказывать, как он убивал людей или оглоушивал их дубиной.