Друсс-Легенда - Страница 3

Никто в деревне не знал о ее Даре – отец Ровены, Ворен, строго-настрого запретил ей рассказывать об этом. Не далее как в прошлом году жрецы Миссаэля в Дренане обвинили в колдовстве четырех женщин и заживо сожгли их на костре. Ворен – человек осторожный. Он увез Ровену в эту далекую деревню, подальше от Дренана, объяснив это так: «В многолюдстве секретов не сохранишь. В городе полно любопытных глаз, чутких ушей, завистливых умов и злобных мыслей. В горах тебе будет спокойнее».

И он взял с нее обещание никому не говорить о своих способностях – даже Друссу. Ровена сожалела об этом обещании, глядя на своего мужа глазами души. Его рубленые черты не казались ей резкими, она не видела ничего грозного в его голубовато-серых глазах, ничего угрюмого в плотно сжатых губах. Это был Друсс, и она любила его, а ее провидческий дар говорил ей, что так она не полюбит ни одного мужчину. И она знала почему: потому что она ему нужна. Она заглянула в его душу и нашла там тепло и чистоту, нашла островок покоя в море бурного насилия. Когда она с ним, он нежен и его мятущийся дух спокоен. При ней он улыбается. Быть может, с ее помощью он сумеет жить в мире, и тот черный убийца никогда не родится на свет.

– Опять ты грезишь наяву, Ро, – сказала Мари, садясь с ней рядом. Молодая женщина открыла глаза и улыбнулась подруге – маленькой, пухленькой, с волосами цвета меда и яркой, открытой улыбкой.

– Я думала о Друссе.

Мари обиженно отвернулась – она долго отговаривала Ровену от брака с Друссом, добавляя собственные доводы к уговорам Ворена и остальных.

– Что же, будет Пилан плясать с тобой в день солнцестояния? – спросила Ровена, чтобы сменить разговор.

Мари, мигом развеселившись, хихикнула.

– Да – только он об этом еще не знает.

– А когда же узнает?

– Нынче ночью. – Мари понизила голос, хотя поблизости никого не было. – На нижнем лугу.

– Смотри же, будь осторожна.

– Это совет почтенной замужней женщины? Разве вы с Друссом не любились до свадьбы?

– Любились, но только Друсс тогда уже поклялся мне под дубом, а Пилан тебе – нет.

– Клятва – всего лишь слова, Ро, и я в них не нуждаюсь. Я знаю, что Пилан увивается за Таилией, да только она не для него. Она ледышка – только и думает, что о богатстве. В нашей глуши она оставаться не хочет, рвется в Дренан. Она не станет согревать ночью простого горца или играть в зверя с двумя спинами на сыром лугу, где трава колется…

– Мари! Нельзя же так откровенно.

Та хихикнула и придвинулась поближе.

– А Друсс – хороший любовник?

Ровена вздохнула, позабыв о своей печали.

– Ох, Мари! Ну почему с тобой все запретное кажется таким… простым и милым? Ты точно солнышко, которое проглядывает после дождя.

– Тут, в горах, ничего запретного нет, Ро. Беда с вами, городскими: вы растете среди мрамора и гранита и больше не чувствуете земли. Скажи, зачем вы сюда приехали?

– Ты же знаешь, – пробормотала Ровена. – Отцу захотелось пожить в горах.

– Да, ты всегда так говорила, только я не верила. Ты совсем не умеешь врать – каждый раз краснеешь и отводишь глаза.

– Но я не могу сказать тебе правду. Я обещала.

– Чудесно! Обожаю тайны. Твой отец в чем-то провинился? Он ведь служил в приказчиках, верно? Может, он обокрал какого-то богача?

– Нет. Он тут ни при чем. Все дело во мне! Не спрашивай меня больше, прошу тебя.

– А я думала, мы подруги. Думала, мы можем доверять друг другу.

– Конечно же, можем!

– Я никому не скажу.

– Я знаю, – грустно улыбнулась Ровена, – но это испортит нашу дружбу.

– Ничего подобного. Сколько ты уже здесь – два года? А разве мы хоть раз сцепились? Ну же, Ро, не бойся. Ты скажи мне свою тайну, а я скажу тебе свою.

– Твою я знаю и так. Ты отдалась дренайскому капитану, когда он проезжал здесь летом со своим отрядом. Вы с ним ходили на нижний луг.

– Кто тебе сказал?

– Никто. Ты сама подумала об этом только что, когда сказала, что откроешь мне тайну.

– Не понимаю.

– Я вижу, о чем люди думают. А иногда могу предсказать, что случится с ними. Это и есть моя тайна.

– Так у тебя есть Дар? Просто не верится! А о чем я сейчас думаю?

– О белой лошади с гирляндой из алых цветов.

– О, Ро! Это просто чудо. Предскажи мне судьбу. – И Мари протянула руку.

– А ты никому не скажешь?

– Ведь я обещала!

– Это не всегда помогает.

– Ну пожалуйста. – Мари совала Ровене свою пухлую ладошку. Та взяла ее своими тонкими пальцами, но внезапно содрогнулась, и все краски исчезли с ее лица. – Что с тобой?

Ровену била дрожь.

– Я… я должна найти Друсса. Не могу… больше. – Она встала и побрела прочь, бросив мокрое белье.

– Ро! Ровена! Вернись!

Всадник на вершине холма, посмотрев на женщин у реки, развернул коня и быстро поскакал на север.

Бресс, войдя в свою хижину, прошел в мастерскую и достал из шкатулки кружевную перчатку. Она пожелтела, и многих жемчужинок из тех, что украшали запястье, недоставало. В руке Бресса перчатка казалась совсем маленькой. Он опустился на скамью, поглаживая уцелевшие жемчужинки.

– Пропащий я человек, – сказал он, воображая себе милое лицо Ариты. – Она презирает меня. Боги, да я и сам себя презираю. – Он обвел взглядом полки, где держал инструменты, медные и латунные нити, банки с краской, коробки с бусами. Теперь он редко мастерил украшения: здесь, в горах, на подобную роскошь почти не было спроса. Зато здесь ценилось его плотницкое ремесло, и он целыми днями сколачивал двери, столы, кровати и стулья.

Все так же держа в руке перчатку, он вернулся в горницу с очагом.

– Наверное, мы родились под несчастливой звездой, – сказал он покойной Арите. – А может, это злодейство Бардана исковеркало нам жизнь. Знаешь, Друсс – вылитый он. Я вижу это в его глазах, во вспышках внезапной ярости. Не знаю, как и быть. Отца я никогда уговорить не мог, вот и к Друссу не могу пробиться.

Темные, мучительные воспоминания нахлынули на него. Он вновь увидел Бардана в его последний день, окровавленного, окруженного врагами. Шестеро уже полегли, а страшный топор знай рубил направо и налево. И тут Бардану пронзили копьем горло. Из раны хлынула кровь, но Бардан успел еще убить копейщика, прежде чем рухнуть на колени. Сзади к нему подбежал другой и добил его ударом в шею.

Четырнадцатилетний Бресс, сидя высоко на дубу, видел, как умер его отец, и слышал, как один из убийц сказал: «Волк издох – а где же волчонок?»

Он всю ночь просидел на дереве, над обезглавленным телом Бардана, и только на рассвете слез. В нем не было печали, когда он стоял у тела отца, – только громадное облегчение, смешанное с чувством вины. Бардан-Мясник, Бардан-Убийца, Бардан-Демон умер.

Бресс прошел шестьдесят миль до ближайшего селения и нанялся там в подмастерья к плотнику. Но прошлое не оставило его в покое: очень скоро бродячий жестянщик узнал в нем дьяволова сына. У мастерской плотника собралась свирепая толпа, вооруженная дубинками и камнями.

Бресс вылез в заднее окошко и убежал из деревни. В последующие пять лет ему трижды приходилось убегать вот так – а потом он встретил Ариту.

Судьба наконец-то улыбнулась ему. Он помнил, как отец Ариты в день свадьбы подошел к нему с кубком вина. «Я знаю, парень, сколько тебе пришлось выстрадать, и я не из тех, кто верит, что дети должны отвечать за вину отцов. Я вижу – ты человек хороший».

Да, хороший, подумал нынешний Бресс, прижимая к губам перчатку. Арита носила ее в тот день, когда трое южан приехали в деревню, где поселился Бресс с женой и маленьким сыном. Бресс завел там небольшое, но бойкое дело, мастеря броши, кольца и ожерелья для зажиточных селян. В то утро они отправились на прогулку – Арита несла на руках дитя.

«Это сын Бардана!» – крикнул кто-то, и Бресс обернулся. Трое всадников неслись прямо к ним. Арита упала, сбитая лошадью, Бресс бросился на всадника и стащил его с седла. Другие двое тоже спешились, и Бресс принялся молотить их кулаками, пока не уложил всех.