Дорога обратно (сборник) - Страница 17

В вокзальной толчее Елистратов встречает Степу Швеца. К месту сбора они идут вдвоем. Степа Швец тоже невыспан, взвинчен и, кроме того, болтлив:

– Как тебе, Гена, вообще, вся эта арифметика? Какие-то тридцать засранцев испугались, что им плюнут в рожу, – и выписывают себе на подмогу полсотни тыщ одной кирзы и еще нас с тобой в придачу!.. В результате наш народ – то есть ты, я и лучшая его часть, которая в кирзе, – должен мерзнуть весь день с бодуна…

– Кто же, Степа, виноват, что ты опять с бодуна? – вяло перебивает Елистратов…

Милиционеры, толпящиеся в длинном дворе, сосредоточенно и жадно накуриваются впрок. Поосмотревшись, Елистратов замечает Консевича из своего отделения, вернее – его голую лысину, нежно розовеющую среди тусклых сизых ушанок.

– Ко мне, ко мне, Елистратов! – живо машет шапкой Консевич. – Будет нас двое некурящих, будем друг на друга дышать… Это же не милиция – экологические бандиты!

– Ладно тебе, – примирительно оглядываясь, замечает Елистратов. – Пусть люди курят, если им это в радость.

– Когда в людях нет полезного убеждения, когда нету в них стержня – тогда им любая гадость в радость, – холодно говорит Консевич, опустив ресницы, после чего спешит отделаться от Елистратова. – Тебя Мелентьев спрашивал: ты потолкайся, он где-то рядом.

Мелентьев сам выныривает из-за спин и, не здороваясь, спрашивает:

– Хмолину – сколько рапортов подавал?

– Подавал, – Елистратов виновато отводит глаза.

– Я спросил, сколько?

– Два рапорта, товарищ майор.

– Я к тому, что Хмолин должен быть… Ты подкатись к нему, не упускай, но – сам, сам, Елистратов! Без меня!

– Спасибо вам, товарищ майор… – Елистратов поднимает благодарные, мгновенно повлажневшие глаза, но Мелентьева уже нет перед глазами, и Консевича не видно, даже болтливый Степа Швец давно исчез куда-то: кругом сплошь полузнакомые и вовсе незнакомые, стянутые скукой и холодом лица.

Пестрым мусором, что дрожит, исчезает и выпрыгивает вновь на серой озерной ряби, маячат перед воспаленными глазами Елистратова белые зрачки, сизые шапки, розовые хрящи ушей, сигареты в мокрых губах. Время идет, шинелей прибывает, густеет холодный воздух, отягченный запахами одеколона, сукна, табака и кожи, чем-то приторно-кислым тянет из опрокинутого в глубине двора мусорного бака. Испугавшись обморока, Елистратов протискивается наружу: работает локтями, таранит грудью, плечом и, наконец, вырывается на малый простор, на вольный воздух – к подворотне, в просвете которой брезжит и дрожит от дальнего гула пустынный асфальт улицы. Гул близится. Очутившись на широком тротуаре, Елистратов с зябким любопытством поглядывает туда, откуда доносится гул, и, пока тяжелые машины не показались из-за горба мостовой, слушает цокающие шаги патруля, механически отмечая про себя, что один из патрульных потерял набойку с левого каблука… Стремительно выплывает рыло крытого грузовика – и вот они идут один за другим неумолимым конвейером: гудят моторы, хлопает на ветру армейский брезент, люди в хаки с сонным равнодушием выглядывают из-под брезента, и Елистратов завидует им, греющим друг друга плечами, лишенным возможности жаловаться на судьбу, избавленным от необходимости угадывать ее и спорить с нею… Колонна прошла. Поднимается сильный ветер, рвет в лоскуты ядовитый дым выхлопов. Шаги патруля гулко цокают в отдалении… На перекресток выскакивает приземистый короткий автобус, лихо поворачивает, мчит по середине мостовой, вновь поворачивает и, едва не задев Елистратова, ловко въезжает в подворотню. Слышно, как вскрикивают тормоза, и наступает тишина.

…Окна автобуса зашторены. Треск радиостанции доносится из-за штор. Поправив ремень, Елистратов направляется к автобусу. Протискивается в полуоткрытую дверь. Подумав, снимает шапку и произносит:

– Разрешите, товарищ полковник?

– Плохо спал, сержант?

– Бессонница. – Елистратов тщетно пытается разглядеть в полумраке лицо полковника Хмолина, забившегося в угол салона.

Хмолин молчит, размышляя или же уснув. Трещит радиостанция. Радист горбит спину и бормочет: «Понял… понял, девятый, понял… Понял, понял, шестой, не орите так…»

– Бессонница – это очень хорошо, – очнувшись, подает голос Хмолин. – Не спим, переживаем, значит, не совсем еще освинячились. В наше с тобой время, сержант, спокойно спят только воры и подлецы… – Хмолин со стоном подавляет зевок и смущенно посмеивается. – Да, не высыпаемся… Но откладывать не будем, разберемся не спеша. У меня, например, вопрос: почему бы ему не перебраться в любой другой город или, чтоб еще проще, в какой-нибудь соседний район?

– Я предлагал. А он говорит: везде сейчас одно и то же. Всюду Пытавино.

– Он прав, – соглашается Хмолин. – Но ведь и в Москве то же самое, мы с тобой это знаем… Вот и объяснил бы ему: так, мол, и так, Москва – это Пытавино, лучше и не соваться.

– Ну объясню, – смелеет Елистратов. – А что толку?..

И опять Хмолин долго молчит – спит или думает в своем полумраке… Наконец неуверенно спрашивает:

– А если, как некоторые, продать дом и купить кооператив? Ты уже встал на кооператив?

– Ну встану, – отмахивается Елистратов. – А где отцу жить, пока стою? Я же вам объяснял…

– Да помню я, помню, – с досадой перебивает Хмолин, охает, стонет в голос, затем голос его срывается, звенит жалобно и заносчиво: – Вот и скажи мне теперь, сержант, как жить дальше? Что мне делать? На что мне надеяться, если даже лучшим кадрам я не могу создать элементарных человеческих условий? Нет, ты не подумай, я не о каких-нибудь привилегиях, кайфах и разносолах, повторяю – я об элементарных, то есть не свинских, то есть человеческих условиях! У всех у нас – семеро по лавкам, у всех отец в Пытавине из ума выживает – и что? И ничего, связаны мои ручонки, а ведь чин у меня не хилый… Не хилый, сержант?

– Не хилый чин, товарищ полковник.

– Вот именно! И я знаю, я на своем месте просто обязан знать и видеть, – я уже ясно вижу, что будет. Бегство будет, повальный исход милиции из Москвы… Мы уже помним с тобой, как солдаты первой мировой уходили с фронта полками и дивизиями, потому что им надоело. Надоело гнить в сырых окопах – без условий, безо всего, без ничего…

– Вас! – зовет радист через плечо, и Хмолин, решительно бросив свое тело через салон, отодвинув Елистратова и оттеснив радиста, располагается у радиостанции.

– …Понял, второй. Выполняю… Обидно, Вацлав… Нет, я понял, но обидно. – Вернув радисту наушники, Хмолин молчит, цедит «суку», потом спрашивает: – Скажи, сержант, читал ли ты роман Толстого «Война и мир»?

Елистратов зажмуривает глаза, подыскивая подходящие слова для ответа; лицо артиста Бондарчука близоруко щурится перед глазами, губы артиста кругло вытягиваются, мурлычут «я вас люблю»…

– Я читал, – небрежно бросает радист.

– Кто читал, тот помнит. Во время Бородинской битвы полк князя Болконского в бой не ввели, заставили киснуть в резерве. Люди его в битве не участвовали, но массами гибли от ядер… Следовательно, мои будут дохнуть от скуки – нас тоже оставляют про запас. А жаль… Жаль, сержант, что лишили тебя хорошей возможности все сказать этим крикунам. А то они вздумали плюнуть на указ, лишь бы плюнуть тебе, сержант, в морду. Ты, я думаю, смог бы им доходчиво разъяснить. И про свою жизнь, и про их поведение.

– Что же мне теперь делать?

– Отдыхать. Трудно тебе, ты не спал – спи прямо здесь. Я приказываю. – Хмолин открывает дверь и, согнувшись, шагает навстречу упругому, холодному воздуху, хлынувшему в салон.

– Но как же!.. – растерянно кричит ему в спину Елистратов.

Хмолин оборачивается.

– Ты мне сколько рапортов подавал?

– Два.

– Подай еще. Подай двадцать два. А когда устанешь – жалобу напиши. Накатай на меня хорошую телегу.

– Не понял…

– Сумеешь заварить скандал, вонючую кашу – может, тебе и повезет… Рискни, сержант.

Дверь захлопывается. Устал я, думает Елистратов, забирается в угол и припадает щекой к сиденью, хорошо прогретому полковником Хмолиным… Трещит радиостанция, сон Елистратова до краев наполнен ее треском, и не снится ему ничего, кроме страха, кроме покорного ожидания неведомого голоса: неотвратимый и грозный, он вылущится из треска, велит треску смолкнуть и произнесет: «Спать не сметь».