Дорога обратно (сборник) - Страница 15

– Врешь, не знаешь, – победно рассмеялся отец. – Приехал, отдыхай. Потом – на кладбище, я пока на базар сбегаю, за цветами. В баню сходим, с дороги надо. Посидим, праздник… А там делай что хочешь, только не сделай как хуже.

– Веники, как и были, за двугривенный?

– Полтинник… И дрянь веники, скажу я тебе.

Дом, лишенный былого уюта, не утратил напоминаний о нем. Разводы на потолке, потеки на обоях, ретушь фотографий, громкий стук огромного ржавого будильника, ровный зябкий сквозняк, колеблющий марлю в форточке, – приметы родного жилья по-прежнему примиряли с жизнью, и, вобрав их в себя одним быстрым рассеянным взглядом, одним глубоким вдохом, Елистратов опустился на высокую кровать и уснул мгновенно, едва коснулась голова тугой подушки, пахнущей лекарствами и дешевым одеколоном… Сон был – смутивший душу, без картинок, красок, штрихов и промельков, сплошная тьма, и в ней жили звуки, гулкие, как капель в подворотне: незнакомые голоса, и смех, и плач, и терпеливое тихое увещевание, и ленивое тягучее пение хором, и тяжелый строевой шаг, и хохот, и лепет утешения, и до того непривычен был темный сон, что он испугался во сне, не ослеп ли. Рвался неведомо с кем объясниться, растолковать, что наказан по ошибке, это не его, другого приговорили быть слепым, но никого вслепую не нашел, ни до кого не дотолкался, растерялся, закричал, и ударил свет в глаза – отец тряс за плечо, говорил:

– Чего орешь? Вставай, я достал гладиолусы.

Они шли в нешумной медленной толпе на Синицынское, самое молодое в округе кладбище, где матери Елистратова суждено было лечь в числе первых. Когда она умерла от обычной быстрой болезни, Елистратов отбывал священную повинность в мотострелковых и, насилу добравшись домой из заполярного далека, опоздал на похороны. Зато пришла хоронить Татьяна, еще не жена, для отца и вовсе никто, – помогала, утешала, когда нужно, плакала, будто знала, что Елистратов сумеет оценить это навсегда. В минуты семейного разлада и раздражения он легко смирял себя воспоминанием о том, как вошел в дом, услышав храп отца, запахи водки, табачного перегара, перестоявшего салата и бумажных цветов, увидел Татьяну, ловко и совсем не громко убиравшую грязную посуду с поминального стола…

Толпа с авоськами, газетными кульками, бидонами и уже ополовиненными бутылками растеклась по замусоренным красно-белой скорлупой дорожкам, разбрелась по могилам. Елистратовы постояли насупленно возле холма с крестом из арматуры, не зная, чем занять руки. Тем же ненужным жестом, каким армейское и милицейское начальство Елистратова всегда поправляло перед строем складки переходящих и прочих знамен, он поправил прошлогодние стебли травы в изножье материнской могилы. Отец одобрительно прокашлялся. Опустил цветы на желтый, едва оттаявший дерн и грузно зашагал прочь, что-то стыдливо насвистывая.

А потом – после нехитрых сборов, после долгой очереди на ветру, после привыканий к босой ходьбе по скользкому цементу, к непрестанному гулу шаек и голосов – Елистратов увидел, как из сумеречных клубов пара выплыло лицо. Подслеповато глянуло, улыбнулось отцу и, перемогая оголтелое, барабанное шмяканье дюжины веников, звучно поздравило:

– С праздничком вас!.. Я говорю: и Христос воскресе, и с благополучным прибытием сынка!

– Спасибо, Арсирий, – тускло отозвался отец. Бросил веник в угол, сказал: – Плохой сегодня пар, мокрый, тяжело… – и, пошатываясь, выбрался из парилки на холодок.

– Пар паршивый, – согласилось лицо. – Но и такой веселит… Что, если попрошу я тебя, молодой человек, слегка постукать меня по лопаточкам?

Елистратов обрадовался, принялся не мешкая щеголять давним своим умением, и расстарался, и быстро дождался похвалы – изумленного стона и уханья:

– Ух ты! У, как! Как же это у тебя получается!

– Обыкновенно! – посмеивался Елистратов. – Обыкновенно получается!

– У-у, нет! Умело получается!

– Да это я так! Это слегка! – покрикивал довольный, раззадоренный лестью Елистратов. Он еще разок – хлестко и дробно, с оттяжкой да мягким пришлепом – прошелся по красно-белой веснушчатой спине и услышал наконец:

– Будет, будет, спасибо тебе… так и помереть недолго…

– А не за что! – Елистратов горделиво и шумно сдул капли пота с усов и бросил веник под полок.

Отца баня сломила. Он жалобно жмурился, осторожно дышал и еле перебирал ватными ногами, когда Елистратов с Арсирием вели его к дому; покорно помалкивал и подремывал в креслице, пока они в доме хозяйничали: Елистратов потрошил холодильник и орудовал консервным ножом, Арсирий собирал на стол и неумолчно болтал в манере массовика-затейника:

– …Килечку мы – сюда, а водочку – ее мы сюда, а хлебушек мы в середку: пусть у нас не густо, но ведь и не пусто, и на что нам жирно – нам бы живо, чтоб чуток парку, жбан кваску, склянку водочки да молодочку, закуток у печки да тарелку гречки… Складно ли я говорю?

Елистратов вежливо закивал в ответ.

– Или, скажешь, нет справедливости в моих словах?

– Разве я с тобой спорю?

– Вот и не спорь, москаль; да и не можешь ты с нами спорить. Я в Москве бывал – и больше никогда, не хочу, хоть зарежь, не хочу! Помолчим о присутствующих, но люди там козлы, им лишь бы успеть друг у дружки нахапать, им бы – хап-хап-хап, пока не сдохли, это у них прямо на мордах написано… А мы здесь живем смирно, жрем не жадно, и себя жалуем, и ближнего жалеем.

– Это кто же? Это ты кого жалеешь? – неожиданно подал голос отец.

– А как же! И я жалею, всегда жалею, как велит нам райсовет и святая русская церковь, – радостно отозвался Арсирий. – Ты, чем ныть, шел бы к столу, дорогой хозяин.

Отец, кряхтя, перенес себя из креслица на табуретку и, когда выпили по чуть-чуть и обсосали по первой килечке, насмешливо бросил Арсирию:

– Ты же в церковь не ходишь!

– Не хожу, – мигом согласился Арсирий. – Я захаживаю. Я так решил: лень не лень, охота не охота, верую не верую, а захаживать надо, потому что чем черт не шутит – может, Бог мне маленько грехов и отмажет.

– Жаль, что нету его, этого Бога, – сказал отец, себе одному наливая и в одиночку проглатывая стопку водки. – Он бы тебе живо башку отвертел.

Арсирий помолчал, не дыша и не моргая, потом быстро захлопал прозрачными сухими веками, поднялся с табуретки – кадык его задрожал, заходил ходуном:

– Все… Вот теперь – все, извинения не принимаются, рукописи не возвращаются и обжалованию не подлежит! Сынок-москаль свидетель – я с тобой по-человечески… И хватит, разбилась чаша моего терпения, на тысячу махоньких осколочков рассыпалась, а чтоб их собрать да склеить – я слишком горд и стар… Спасибо этому дому, прощай и ты, молодой человек, но чтобы мне потом – не скулить, слез не лить и на судьбу не жаловаться!

Арсирий ушел. Елистратов на отца не глядел. Выпил одну за другой две стопки водки, потом, подумав, еще две, съел блюдечко килек и, наконец, решил высказаться:

– Мы его за стол не звали, навязался, но если не выгнали, значит, гость – или не так? Зачем было спускать на него всех собак?

– Ты у меня вовсе глуп или прикидываешься? – со злобой отозвался отец. – Ты вообще зачем приехал? Я не понимаю, ты приехал с Арсирием водку пить или чтобы призвать его к порядку?

– Не понял.

– Все ты понял, не дури, – устало и как бы нехотя сказал отец. – Если меня в конце концов удавят или, лучше того, подколют, знай – это он команду дал, Арсирий, которому ты жопку парил.

…Гудят краны, трубят бачки, в 1044-м у Косых скулит младенец, над головой, у Кондаковых или у Новиковых, хрипит и заходится гитарной бранью магнитофон, – пора будить Татьяну, и пока она стонет в духоте, позевывает да потягивается, пока тормошит детей, можно без особой спешки выбрить щеки, обдать лицо ледяной водой, потом долго драить крепкие, хотя и пожелтевшие зубы, силясь выскрести и выплюнуть без остатка вкус желчи, скопившейся за ночь во рту, вкус унижения, растревоженного воспоминанием о том, как встретили его, Елистратова, в прокопченном доме на пытавинской южной окраине Арсирий и двое местных гавриков, Орлов и Богатов.