Дорога к себе - Страница 7

Папа выглядит уставшим и похудевшим. И ему определенно пора подстричься. Мама бы обязательно напомнила. Но я не буду. Мне и так нормально.

– Пап, как мама?

Он пожимает плечами:

– Все по-старому.

Я вздыхаю. Мы с ним как роботы. Одно и то же. С точностью до интонаций. И мимики. Грустно. Правда, вот вчера я говорила, что поеду в больницу. Но, кажется, это было больше чтоб поспорить, а реально ехать туда самостоятельно я боюсь.

Раздается звонок в дверь, я смотрю на папу:

– Ждешь курьера?

Он на секунду задумывается. Потом мотает головой:

– Точно нет. Пойду открою.

Я остаюсь одна. Все‐таки с окрошкой что‐то не то. Или мне так кажется? У папы вон пара ложек только осталась.

Он возвращается, удивленный и нахмуренный:

– Это к тебе. – И переходит на шепот: – Соседка с первого этажа.

Я едва не давлюсь. Мне очень-очень не хочется с ней встречаться. Может, залезть под стол и плотно задвинуть себя стульями. Но, увы, это вряд ли поможет. Да я уже могу и не поместиться там. Значит, придется идти в коридор.

Соседка стоит на нашем коврике. Волосы ее распущены, отчего она выглядит намного моложе, чем всегда. И одежда тоже домашняя, аккуратная, но совсем не такая, какую она надевает на улицу. Спортивные штаны и полосатая футболка. Зеленая.

– Полина, – говорит она, а я никак не могу заставить себя смотреть ей в лицо, глаза опускаются сами собой. – Я должна извиниться перед тобой. – Она протягивает мне коробку конфет.

Я почему‐то пугаюсь. Мне никогда просто так не дарили конфет, только на праздники.

Беру коробку, бормочу «спасибо» так тихо, что сама не слышу.

– Я была не права, – продолжает она, – вспылила из-за ерунды. И… твоя мама молодая и сильная. Все обязательно будет хорошо.

Снова подступают ненавистные слезы после слов о маме. Ненавистные. Как их совсем вывести из организма? Может, перестать пить воду?

– Спасибо, – шепчу я.

А соседка, я замечаю, заглядывает в мою комнату, находящуюся напротив входа.

– Фортепиано… – говорит она. – Ты занимаешься?

Я киваю, спохватываюсь и потом мотаю головой:

– Уже закончила. – И наконец поднимаю на нее глаза.

Она улыбается:

– Здóрово. Значит, играешь для себя теперь?

Я обдумываю ответ, а она продолжает:

– У меня много нот. Осталось с тех пор, как сын занимался. – И она снова заглядывает в мою комнату. – Заходи, я тебе отдам. Там очень хорошая музыка.

Я пожимаю плечами. Мне не нужны ноты: свои девать некуда.

– Спасибо, – говорю я, – но… ему, может, самому надо… сыну?

Она мотает головой и вдруг разворачивается и молча уходит. Надо же… пешком по лестнице. Я бросаю ей вслед: «До свидания!» и закрываю дверь. В голове – карусель мыслей. Соседка, конфеты, музыка, сын, ноты.

Когда я возвращаюсь на кухню, папа намазывает сливочное масло на ровные куски черного хлеба. Я беру в рот ложку окрошки.

– Ее сын умер, когда ему было девятнадцать, – произносит папа.

Я вздрагиваю. И куски проглоченной картошки встают у меня в горле: ни туда, ни сюда.

Минуточку… картошка. А почему она?.. И я, кажется, краснею. Потому что понимаю, я забыла ее отварить. И сделала окрошку с сырым картофелем!

Перед сном, когда я заканчиваю мыть посуду и заодно отхожу немного от услышанного о соседке, на кухню приходит папа.

– Поля, завтра… у меня выходной. Ну мало ли ты… что‐то хочешь.

Я киваю, не до конца понимая, зачем он это говорит. Наконец спрашиваю:

– А ты… что‐то предлагаешь… сделать… вместе?

Мы оба будто нащупываем слова, осторожно подбираем те, что будут уместными.

«А вдруг он имел в виду что‐то совсем другое? – думаю я. – Что значит фраза о выходном в переводе с его языка на мой?»

Папа садится на краешек табуретки, пожимает плечами:

– Было бы здóрово. Погулять. В кино сходить. В кафе. Можно на кораблике покататься. Я… не знаю, что тебе сейчас было бы интересно… давно с тобой не проводил время.

И это правда. Я уже и не помню, когда мы с мамой брали его на прогулки. Он говорил, что не хочет. Но, может, обманывал. Чувствовал, что нам вдвоем как‐то проще.

– Я с радостью, пап, – отвечаю и вдруг улыбаюсь, потому что эта идея действительно вызывает у меня какую‐то детскую радость. У меня будет как будто свидание… с папой!

Он тоже улыбается:

– Отлично. Тогда утром все обсудим. Или… ты хочешь решать по ходу?

Он знает. Это наша с мамой фишка – идти куда глаза глядят. Никогда не можешь знать заранее, где закончится твой день. Правда, бывают накладки. Когда перед носом заканчиваются билеты в кино. Или выясняется, что в музее выходной.

– Нет, пап. – Выключаю воду и вытираю руки полотенцем. – Завтра будем гулять по твоим правилам. Так тоже прикольно. Все по плану.

– Издеваешься? – спрашивает он и поднимает брови.

А я вспоминаю, как мы однажды проводили с ним выходной день. Мне только-только восемь исполнилось. Мама была чем‐то занята, и мы с папой пошли вдвоем. Сначала было непривычно, а потом весело. Мы гуляли по зоопарку – помню вонючую обезьянью клетку и неподвижного, как бревно, крокодила. Потом папа повел меня в парк аттракционов, и я там участвовала в забеге верблюдов. Игрушечных, конечно. Они делали шаг вперед, если ответственные за них участники игры попадали шариками в лузы. Чем чаще попадаешь, тем быстрее движется твой горбатый. Победитель забега получал игрушку.

Помню, как, заняв первое место, безо всякой надежды указала хозяину аттракциона пальцем на чудесного плюшевого ангела с крылышками. Была уверена, что мне разрешат взять только маленьких страшных котов на присоске, свисающих со стенки.

Но ангела мне дали. Я была счастлива. Он идеально помещался в накладном кармане моих штанов. И задорно выглядывал оттуда, когда потом катался на кораблике.

У папы всегда все было спланировано. Он точно знал, работает ли зоопарк, сколько времени идти до аттракционов, откуда отплывает кораблик и по какому маршруту идет. С ним заранее все было известно. И это тоже было чудесно.

– Не издеваюсь, – отвечаю я наконец, возвращаясь в настоящее, – правда хочу, чтоб все было по плану. Я же… и твоя дочка тоже.

Папа смотрит на меня удивленно:

– Это неожиданное заявление. Тогда, может, ты и вставать начнешь, как я? В шесть утра?

Я смеюсь:

– Нет, пап. Тут я, пожалуй, пас.

Он кивает, бросает взгляд на часы и поднимается.

– Слушай, – не выдерживаю я, – а почему ты никогда мне не предлагал провести вместе день, пока мама дома была?

Он садится обратно, пожимает плечами, ставшими отчего‐то сутулыми:

– Тебе это было не нужно, Поля. А я не хотел навязываться. Вы с мамой чудесно проводили время. – Быстро добавляет: – И еще будете проводить.

Я опускаю глаза. Неужели мне не было нужно общаться с родным отцом? Не знаю… Никогда не задумывалась.

– У вас очень сильная связь с мамой, – продолжает папа, – и это прекрасно. Вы никого не впускаете в свой круг, понимаешь?

Я задумываюсь. А папа прохаживается по кухне, до холодильника и обратно:

– Даже когда ее увезли, ты от меня отгородилась. Шкатулкой. Вещью, что напоминала тебе о ней.

Во мне борются две фразы, и я не знаю, какую произнести. То ли: «Ты прав, как ни странно», то ли: «Не смей мне говорить про шкатулку». В итоге я молчу.

Папа подходит ко мне вплотную.

– Я так и не извинился, Поля, – говорит он тихо. – Я совсем не хотел ее ломать.

– Ага! – бурчу я, опуская глаза. – Ты всегда ее не любил. С тех пор, как мама купила.

Он хмыкает:

– Ну, наверное, оттого, что в семьях принято обсуждать дорогие покупки? А тринадцать тысяч для нас – сумма немалая.