Дорога к себе - Страница 4

Папа тянется к шкатулке, я убираю ее в сторону. Мелодия обрывается на полузвуке. Слышу, как эхо последней нотки еще гуляет внутри деревянной коробочки.

Папа вплотную подходит ко мне, берет меня за предплечье. Тогда я прячу шкатулку за спину.

«Спасти от врага, уберечь», – мечется в голове. Будто человек, стоящий напротив, вовсе не отец мне.

– Отдай. Мне. Пожалуйста. – Папа чеканит слова. Бросает их по отдельности. Звонко. Резко. Прицельно. Как мячики в лузы. Стук. Стук. Стук.

– Ни. За. Что, – отвечаю я. С такой же интонацией. Понимаю, что злю его. Но это же папа. Что он может сделать мне? Ни. Че. Го.

Папа хватает меня за правую ладонь, но я успеваю переложить шкатулку в левую. Он со всей силы тянет на себя мою руку, я сопротивляюсь, сжимаю хрупкую вещь. «Уберечь, уберечь, уберечь!»

– Поля, не дури! – Папа разжимает мне пальцы, шкатулка уже почти у него.

Меня захлестывает злость и обида. Я пытаюсь оттолкнуть отца от себя коленкой и отвести руку. Четыре пальца, три, два, один. Папа вытягивает у меня шкатулку. Я выворачиваюсь и хватаю ее другой рукой, тяну к себе. «Отобрать, отобрать, отобрать!»

И она выскальзывает из наших рук. Летит об стенку. Стукается углом. Кувыркается в полете. И падает на пол – крышка отдельно. «Дзинь!» – слышу я и понимаю, что это самый немузыкальный фальшивый звук, который когда‐либо издавала эта вещь.

Папа испуганно замирает. Я вскрикиваю и бегу туда. Моя шкатулка. Моя… Моя…

Слезы застилают глаза. Я поднимаю две части. Внутри зеркало, оно целое. В нем – кусочек моего лица, нос с веснушками. Я всхлипываю, кручу ручку, жду, когда начнется музыка. Точнее, если начнется. И ничего не слышу. Тишина. Конец музыке. Конец всему.

– Поля… – Папа идет ко мне.

Я прижимаю к груди половинки шкатулки. Мне так отвратительно. Мама, папа, Тася и вот теперь шкатулка. Что? Ну что еще должно случиться в моей жизни?! Что еще может?!

Я выскакиваю из комнаты, на бегу скидываю тапки. Влезаю в кеды. Быстро-быстро мну пятками задники, чтобы не задерживаться. Прочь из этой квартиры.

– Поля, погоди! – Папин голос больше не злой, но слышать я его не могу. Как я тут буду жить? Где теперь мой дом, если в этом разбивают самые дорогие моему сердцу вещи?

Сдергиваю с крючка свои ключи, успеваю заметить папину фигуру в коридоре и захлопываю дверь. Прочь. На воздух. Куда глаза глядят. Металлические петли на шкатулке царапают мне пальцы.

Что же я теперь стану брать в руки? Что буду гладить? Какую мелодию слушать? Что мне заменит хотя бы чуть-чуть мамин голос, ее прикосновение и улыбку?

Ступени вылетают из-под моих ног, как голуби, которых спугнули. Пролет за пролетом. Идти некуда. Денег нет. Телефон я с собой тоже не взяла. А если б и был… кому звонить? Мама молчит. Тася… Тася не понимает.

Тогда буду просто идти, решаю я. Долго. Пока не обойду земной шар по кругу. Дойду до границы России, потом отправлюсь по европейским странам. Например, по Финляндии. Дальше будет море.

За ним Швеция и Норвегия. А там и океан. Холодный. Соленый. Придется идти по океану.

Рывком открывая дверь подъезда, едва не сбиваю с ног пожилую соседку с первого этажа. Она вечно кормит котов и ворчит себе под нос. Сейчас соседка делает несколько шагов назад и задевает стоящие возле ног миски. Из одной выливается вода, из другой высыпается, кажется, каша. Три кошки, рыжая и две полосатые, бросаются в разные стороны.

– Ах ты, зараза! – орет на меня соседка.

А у меня в груди совсем не остается воздуха. Я как сдувшийся шарик – стеночки слиплись между собой, не разорвать.

– Не… не… – говорю я и думаю: «Старая ты дура!», но вслух только жалко лепечу: – Я не хотела!

Видеть ее лицо невыносимо, и я просто несусь дальше, вокруг дома налево, чтоб поскорее скрыться из виду. А в спину мне летит:

– Молодежь… на всех плевать… чуть не убила…

Я бегу и думаю: «А что, если Земля не круглая и у нее есть край? Хорошо бы к нему подойти… заглянуть туда, в бездну, где пустота такая же бездонная, как та, что у меня на сердце!»

Я бегу дворами, теплыми, летними, нагретыми за день. Вечернее солнце заглядывает даже в узкие щели, проходы, на площадки, под кроны деревьев. Я тороплюсь, как будто у меня есть какое‐то направление. А его нет. Никого и ничего у меня больше нет. Шкатулка зажата в руке, я крепко сжимаю ее, чтоб ничего не выскользнуло. Хотя что уж теперь? Все пропало. Она сломана. Моя чудесная… музыкальная… Как я буду без нее?

Повсюду люди – ходят, наслаждаются свежим воздухом и отступившей жарой, выгуливают детей, собак и друг друга. В одном из дворов я вдруг обнаруживаю, что ни одного человека нет в поле зрения, вытираю глаза ладонью и осматриваюсь внимательнее. Нет, точно, никого. А вот маленькая косая скамеечка есть. Хоть какая‐то радость. Опускаюсь на нее, кладу обломки шкатулки на колени.

Один высокий, там спрятан музыкальный механизм. Теперь не рабочий. Другой тоненький, крышка, розово-желто-салатового цвета. Обожаю эту картинку с нарциссом. Удивительно: никогда не знаешь, что западет в душу. Классно нарисованный предмет, сочетание цветов или просто линия. Смотришь, и хочется погладить, чтоб прикоснуться к красоте. Так и шкатулка, чем она меня так покорила? Да, нарциссы – мои любимые цветы, а этот оттенок – завораживает меня. Но необъяснимо, почему именно на это изображение я готова смотреть часами.

Только сейчас, глядя на нарциссы, я не улыбаюсь. Хотя сама картинка на крышке почти не пострадала, только немного скололся лак. Я глажу несчастную шкатулку и понимаю, как много для меня значит эта вещь. Как бесконечно много. Наверное, это плохо, когда что‐то неодушевленное занимает такое место в твоем сердце. Само становится для тебя миром. Потому что если ты этой вещи лишаешься, то страдаешь. Как я сейчас.

С тех пор как маму увезли, эта шкатулка помогает мне как‐то жить, не реветь с утра до ночи, будто ниточка протягивается от меня к реанимации, где она лежит, когда играет «К Элизе». Точнее, играла…

«Ни шкатулки, ни мамы, ни папы, ни Таси, – думаю я, – и еще идиотка-соседка. Со своими кошками. Лучше бы я им всем хвосты отдавила! Пусть бы мяукали на весь двор. Жаловались своей кормилице».

Вообще‐то я к животным нормально отношусь. И не виноваты они, что их такая вредная женщина кормит и поит. А вот гадкое ей сделать очень даже хочется. Может, налить жидкой краски на коврик у двери? Чтоб она не заметила и наступила, перепачкала и обувь, и пол. Или положить ей в почтовый ящик что‐то вонючее. У нас как раз дома в холодильнике рыба лежит, еще посильнее пахнуть начнет, и прекрасно! А можно дверную ручку клеем намазать. Мало ли гадостей на свете. Что-нибудь придумаю!

Возле скамейки откуда ни возьмись появляются мужчина и женщина. Он несет под мышкой большой пакет собачьего корма, а она ведет на поводке коротколапого черного бульдога. И я ухожу дальше бесцельно бродить по улицам.

Я не знаю, сколько я так шатаюсь, но надеюсь, достаточно долго, чтоб папа лег спать. Видеть его не хочется. Это он порвал ниточку, связывающую меня с мамой. Сломал самое ценное, что у меня оставалось.

Когда я снова оказываюсь возле моего подъезда, то невольно опускаю глаза и обхватываю себя руками за плечи. А что, если сейчас встречу вредную соседку? К счастью, там никого, я молниеносно вбегаю внутрь, вызываю лифт и жду его, поглядывая на злополучную входную дверь. Но она не открывается, и я уезжаю наверх.

Когда захожу в квартиру, папа выглядывает из своей комнаты, осматривает меня с ног до головы, кивает: