Дорога без привалов - Страница 9

Дубов встал:

— Разрешите мне… Возьмусь.

Начальник цеха внимательно посмотрел на Дубова и неожиданно нахмурился. А Дубов посмотрел на начальника и подумал о недоспанных часах, вспомнил холодную свою комнату, скорбное лицо жены, вспомнил, что обещал ей завтра с утра пойти за дровами, — вдруг почувствовал, как тяжелы его веки и как ноет уставшая, надсаженная спина. А начальник цеха смотрел внимательно и сурово, и, шевельнув плечами, Иван сказал:

— Сделаю, — и добавил запросто: — Да вы не сомневайтесь.

Начальник встал и пожал ему руку.

— Признаться, Дубов, мы так и думали.

Федор Черенок вскочил и замахал руками:

— Я же говорил, говорил! Он этот вопрос сразу и принципиально понял…

Цех шумел однообразно и размеренно. Старый маленький цех завода, напрягая небольшие свои силенки, добросовестно и упрямо гудел, отказываясь от отдыха, начисто забыв о выходных и стараясь не вспоминать, что до войны он по ночам не работал. Штукатурка на его стенах местами обвалилась, окна пестрели фанерными заплатами, а железо на верстаках топорщилось буграми и рваными царапинами.

Иван притащил к станку груду заготовок. Просмотрев еще раз чертежи деталей, он привычно проверил работу самоходов станка, взглянул, не качается ли шпиндель, осмотрел сцепление шестерен… Когда он вставлял в патрон первую заготовку, его рука чуть дрожала, но как только загудевший мотор рванул вкруговую шпиндель, Дубов уже спокойно, наметанным глазом стал следить за резцом, вгрызающимся в сталь.

Первую деталь он обработал хорошо. Вторую, резко увеличив обороты, испортил. Потом, чуть нервничая, он выбросил еще несколько деталей и лишь после седьмой или восьмой вошел в темп и стал работать быстро и ровно.

Через час, по привычке спеша куда-то, к Дубову подбежал Черенок:

— Ну как, идет, а? Пошло? Ты понимаешь, Дубов, это сугубо важный заказ, чрезвычайно. Понимаешь, прямо на фронт. Так что я надеюсь. Ты понимаешь?

Дубов ничего не понимал, потому что не слушал. А Черенок, забежав в конторку начальника цеха, радостно объявил:

— У Дубова пошло! Я, кстати, побеседовал с ним, теперь пошло.

Начальник цеха устало поморщился:

— Пошли бы вы сами куда-нибудь, Черенок.

— Да, да. Я сейчас — на второй передел. Думаю и там провернуть кое-какую работу. — И, озабоченно потирая бритую голову, он заспешил в цех…

В ровном негромком шуме катились ночные часы. В прозрачном синеватом тумане, наполненном электрическим светом, склонялись у станков молчаливые фигуры с бледными сосредоточенными лицами. У Ивана лицо тоже было бледное, и желтые крапинки веснушек, казалось, стерлись или потускнели. В глазах рябило, и, чтобы отогнать из век кровь, Иван часто с силой жмурил их.

Он смотрел на вращающуюся деталь; неровности поверхности смазывались быстрым вращением, сливаясь в однотонную бегущую гладь, но Дубову все казалось, что деталь вращается слишком медленно, хотя он и знал, что скорость предельна. Спать почему-то хотелось не очень, но иногда, зажмурив глаза, он чувствовал, как набегает на него сонная одурь, напряжение спадает и мускулы расслабляются. Вздрагивая, словно его неожиданно толкнули в бок, Иван открывал глаза, и тут оказывалось, что резец грызет уже лишние микроны металла. Это злило Дубова, он нервничал, и стремительное вращение шпинделя казалось ему совсем медленным.

Вдруг одна мысль набежала на Дубова. Он хотел сосредоточиться на ней, но не смог: темп работы станка всего его вовлек в крутящуюся, мелькающую карусель, а мысль, застыв на месте, никак не могла бежать вровень. Тогда Дубов выключил мотор, отошел в сторонку, облокотился на верстак и с силой потер лоб, не замечая, что пачкает лицо.

Как раз в это время к нему подошел начальник цеха.

— Что, Дубов, притомился?

— Да нет. Вот думаю…

— А ты не думай. Пойди-ка вздремни. На диване у меня приляг.

— Спасибо, Степан Кузьмич. Только мне не до сна сейчас.

— А я говорю: поспи. Понял? Я тоже спать пошел. В семь приду — разбужу. Иди.

Иван направился к конторке.

Когда начальник цеха утром зашел туда, он увидел Дубова, с головой укрывшегося шинелью, на диване. «Не стану будить, — подумал начальник, — пусть еще часок поспит». Он разделся, сел за стол и только принялся что-то писать, как в конторку зашел мастер.

— Дубов-то учудил, Степан Кузьмич! — возбужденно сказал он. — Не видели еще?

— Н-нет, — неопределенно протянул начальник цеха и оглянулся на диван.

— Идемте-ка, посмотрите. Он тут без нас такое придумал… Соединил два резца и теперь шпарит — диву даешься.

— Постойте, да ведь он же спит.

— Кто спит?

— Дубов.

— Какое там спит! Я говорю: шпарит так, что посмотреть любо-дорого!

— Да вот же он.

— Это? Не-е… Ну-ка, кто тут?

Мастер потянул шинель, и человек, спавший на диване, быстро вскочил, ожесточенно потер круглую бритую голову, посмотрел на часы и сказал бодро и деловито:

— Очень хорошо. Исключительно! Двести минут в счет задолженности по графе «сон». Как дела?

А Дубов в это время действительно «шпарил». Сделав несложное, хотя и необычное, приспособление к суппорту станка, он соединил два резца и теперь в буквальном смысле слова работал за двоих. Сонная одурь прошла. Вдобавок радовала, повышая настроение, удача с резцами.

Днем на обработку новых деталей поставили еще двух токарей. Рабочие объявили фронтовую вахту. «Не один я…» — думал Иван. В цехе чувствовалась напряженная приподнятость.

В конце дневной смены Федя Черенок притащил огромный фанерный щит, на котором яркими красками было написано: «Стахановец товарищ Дубов за две смены выполнил сменное задание более чем на 800 процентов. Равняйтесь по герою трудового фронта Ивану Дубову!»

Черенок долго бродил по цеху, волоча за собой фанеру, и выискивал, куда бы можно ее прибить. Наконец он облюбовал один из простенков между окнами и с помощью двух пареньков водрузил «молнию» на стене. Любуясь своей работой, Черенок отошел подальше, к двери, и осведомился у вахтера:

— Ну, как видимость?

— Видимость соответствующая, — отозвался усач. — Вполне конкретная получилась доска.

— То-то же, — сказал Черенок и засеменил по цеху.

День кончился. Уполз на запад зыбкий вечерний свет, темная синь встала за окнами, и электричество заполнило цех. Цех шумел по-прежнему однообразно и негромко, но теперь Дубову казалось, что этот шум исходит из его головы. Шум, постепенно нарастая, все сильнее давил на кости черепа, ломил их и бился в ушах.

Голова стала тяжелой-тяжелой. Заныла рана в плече.

Подгибались ноги. Очень хотелось плюнуть на все и вот так, как стоишь, опуститься на пол и лечь. Пол — выщербленный, грязный цеховой пол — казался ему самой уютной постелью. С неодолимой силой притягивал он к себе. Опуститься, упасть, лечь, спать…

Иван стискивал зубы и — как в первых своих атаках, отталкиваясь от земли, цепляясь за воздух, — твердил про себя: «Нужно, нужно, нужно». Он даже несколько раз произнес это слово вслух, и не зря: после этого шум в голове становился тише, не так слипались веки, и туман перед глазами расходился…

В пять утра патрон зажал последнюю заготовку. Обработав деталь, Дубов снимал ее медленно, не торопясь, — как боец после жаркого, жестокого боя, убив последнего вражеского солдата, разряжает винтовку.

Около Дубова стоял начальник цеха и улыбался. Иван взглянул на него, зачем-то подмигнул и тоже улыбнулся.

Он пошел умыться, но Федя Черенок, высунув голову из цеховой конторки, зачастил:

— Ну-ка, ну-ка, зайди, Дубов. Чертяка те в бок, а! Молодец ведь! Заходи.

Дубов зашел и сел на диван. Черенок уселся рядом, восторженно тряхнул Ивана за плечо, потом вскочил, перебежал к столу и заговорил:

— Ты понимаешь, этот твой опыт мы сделаем достоянием всего коллектива цеха. Совершенно обязательно! Завтра же созовем совещание, ты выступишь. Примерные тезисы доклада… Да ты не слушаешь, Дубов? Вот чертяка! Спит ведь…