Дом(II) Я помню вкус твоих губ (СИ) - Страница 63

Пашка ещё немного подёргался, издавая возмущённые гортанные звуки, а потом затих и стал отвечать. Нацеловавшись до звёздочек, мы лежали рядом и приводили дыхание и сердцебиение в норму. Потом Пашка надел многострадальную футболку, натянул пижамные штаны и, повернувшись ко мне, обнял и поцеловал коротким чмоком в щёку.

— Давай ещё шампанского выпьем… за нас хочу, чтобы больше не расставаться.

И дрогнувшим голосом добавил:

— Я боюсь, что ты опять куда-нибудь исчезнешь.

— Давай! Я тоже боюсь, что ты куда-нибудь исчезнешь! Давай будем бояться вместе, чтобы не исчезать. Я, Паша, ещё такого раза просто не переживу.

Мы до конца осушили свои бокалы, потянулись к друг другу и обнялись… и долго сидели, обнявшись. Мы ещё не до конца верили, что всё уже позади, и мы опять вместе. Это было слишком невероятно! Мы были до краёв переполнены этим внезапно обрушившимся на нас после стольких долгих лет разлуки — недоверия, обид, непонимания — счастьем, и очень боялись его вновь потерять.

Потом я отстранился и попросил Пашку закрыть глаза, пообещав, что сейчас будет сюрприз.

— Чё, опять целоваться полезешь? — зевая и делая недовольное лицо, съехидничал мой суслан.

— Неа! Мои губы — когда захочу, тогда и целую! Закрывай давай!

— Размечтался! Губы его… — забрюзжал Пашка, подавляя очередную зевоту. — Чё придумал-то опять?

— Не закроешь глаза — не получишь!

— Ладно, давай уже!

Он зажмурил глаза, а я приоткрыл дверь и, подняв с пола коробку с автомобилем, достал из кармана банковскую карту и сунул внутрь. Подошёл к зажмуренному суслану и положил подарок ему на колени.

— Можешь открывать!

Пашка удивлённо рассматривал коробку с фотографией игрушки:

— Это что?

— Это — с Новым годом тебя! Маленький подарочек моему суслику.

— Чё, прям открыть можно? Ничего не выпрыгнет?

— Попробуй!

Пашка с притворным сомнением посмотрел на меня и, повертев коробку в руках, открыл.

— Ваа-ааа! Машинка! А это чё — пульт?

— Ну да. С дистанционным управлением.

— А это? — Пашка вытащил карту.

— А это твои миллионы от Насти. Помнишь?

Пашка ошарашенно смотрел на меня.

— От какой Насти… миллионы? Ты про что?

Теперь уже ошарашенно смотрел я:

— Ты не помнишь? Безвременье, Настя… Урод, то есть Ургорд? Патима? Паш, ты разве не вспомнил? Мы у Таи были, это она — Настя и есть.

Я был в полной растерянности: кажется, с картой поторопился. Пашка вытащил машинку и разглядывал, отложив карту.

— Таю-то конечно помню, чё мне её не помнить. А других, которых ты назвал — нет.

Он поднял на меня посовевший взгляд:

 — Тём, машинка ваще жесть! Спасибо! Завтра покатаю, а ты мне про этих всех расскажешь. Может, я и их припомню. Сейчас вообще ничего не соображаю, сутки, считай, не спал. Давай поспим!

Пашка зажмурил глаза и судорожно зевнул.

— Конечно, Паш, ложись давай.

— Ты тоже… Не уходи никуда, спи со мной, — уже еле слышно, сквозь сон, бормотал мой утомлённый суслан.

Я быстренько переставил на комод поднос с остатками еды и укрыл свернувшегося клубочком Пашку. Он уже спал.

Я тоже чувствовал усталость от этой необыкновенной ночи, но усталость была приятной. Меня всё ещё будоражило и сжимало мелкими судорогами внизу живота при воспоминании того или иного момента нашего новогоднего «празднества». Я ещё никак не мог до конца поверить в реальность происходящего, но уже точно знал, что всё произошедшее — реальность, и Пашка, проснувшись, никуда не денется, а будет опять со мной и мой, только мой!

Я убрал в ванной комнате следы нашей «помывки» и спустился в гостиную. Свечи уже давно все догорели, и гостиную освещала, посверкивая мерцающими огоньками, наряженная Пашкой ёлочка. Мне почему-то стало немного грустно, хотя грустить было совершенно не о чём. Наверное, всегда так бывает, когда уходит в прошлое что-то хорошее, вот как эта наша с Пашкой волшебная ночь. И хотя всё только начинается — впереди долгое будущее, где мы всегда будем вместе, всё равно в душе была капелька грустинки.

Мы были разлучены на долгих три года. Целых долгих три года мы жили каждый своей жизнью, и даже строили планы на будущее, где нас друг у друга не было и даже не предполагалось. Пашка собирался в будущем жениться на Ксюше и наплодить кучу детей. От одной этой мысли у меня начинало больно сжиматься сердце и перехватывать дыхание, как при воспоминании о пропасти, через которую мне с большим трудом удалось перепрыгнуть, но вспоминать было страшно!

Я же… А что я? Пока меня не окликнул Пашка, там, на Арбате, я просто жил и ничего не планировал. День прошёл — и ладно. Мне не было ни хорошо, ни плохо — никак. Может, по отношению к Глебу и подло так думать  — эти полгода, что мы прожили вместе, были не самыми худшими в моей жизни. Напротив, я наконец почувствовал почву под ногами, как-то более или менее успокоился и смирился со своей потерей. Может быть, когда-нибудь, когда Глеб встретит своего единственного — свою половинку, и будет счастлив, он поймёт меня и простит. Жизнь без любви, без любимого — это жизнь, лишённая красок, как чёрно-белое кино. Такого я даже врагу не пожелаю. Когда ты счастлив, хочется, чтобы и все люди вокруг тебя тоже были счастливы.

Так, неторопливо размышляя о прошлом и перебирая в мыслях мгновения прошедшей ночи, я приводил в порядок гостиную и кухню, разбирая праздничный стол, раскладывая по контейнерам несъеденные продукты и отправляя их в холодильник. Затем очередь дошла до свечей, которые я сгрудил в один пакет и поставил на пол возле ёлки: как-то рука не поднималась их выкинуть, столько волшебства они принесли своим свечением в эту ночь.

Ещё раз окинув взглядом преобразившуюся комнату, я погасил свет и вернулся к Пашке.

Присел рядом и долго смотрел на спящего суслика. Он спал на животе, разметав в разные стороны руки и ноги. Пижамные штаны слегка сползли, открыв ложбинку между полупопиями и ямочки, которые хотелось сейчас же начать выцеловывать, но я не стал тревожить своё жутко уставшее мелкое чудовище — мою боль и мою жизнь. Я выключил ночник и лёг рядом, приобняв своё солнце за талию. Пашка что-то промурчал во сне и тут же, подкатившись под бок, уложил голову ко мне на плечо, щекоча шею своим дыханием и протянув руку поперёк груди.

«Спи, малыш! Завтра наступит первый день нашей новой жизни! Завтра… уже сегодня! Уже наступило утро, но ты будешь спать до полудня. А потом я тебя разбужу и буду кормить твоими любимыми блинчиками. Обязательно встану пораньше и приготовлю. И буду смотреть, как ты их уплетаешь, и буду слизывать сироп от варенья с твоих пальцев, щёк и губ, и мне уже не нужно будет бежать в ванну «чистить зубы»! Ох, стоп, ты сейчас себе намечтаешь! Кажется, уже намечтал, сексуально-озабоченный придурок! Всё! Спать! А то будут тебе и блины, и пальцы с сиропом!»

Я ещё полюбовался на Пашкину посапывающую мордаху, не удержался и провёл рукой по ямочкам и, успокоенно вдохнув родной запах, начал уплывать в накатывающий сон.

Комментарий к Глава 27. Дорогие читатели! Жду ваши отклики – заканчивать историю наших мальчишек, или ещё продолжать?

====== Глава 28. ======

Второго числа мне позвонила Тая. После взаимных поздравлений и пожеланий я перевёл диалог на очень важную для меня тему — про Безвременье, о котором Пашка ничего не помнил. Тая, подумав, высказала свою версию: Ургорд поставил блок на нашу память, когда мы выходили оттуда. Кристаллики сняли эту блокировку, но, видимо, он — этот блок — каким-то образом опять сработал в Пашкиной голове, и теперь снять его будет гораздо сложнее.

— А вы приезжайте ко мне. Во-первых, я очень по вам соскучилась, а во-вторых — посмотрю Пашу ещё раз, ну и поговорим об этом. У вас есть какие-то планы на сегодня?

— Тай, спасибо за приглашение! Я с радостью, тоже давно тебя не видел. Поговорю с Пашкой и перезвоню, хорошо?

— Да, конечно! А что с картой? Что ты ему сказал?

— Да ничего не сказал. Он её отложил сразу, а потом больше и не спрашивал. Я её убрал пока потихоньку.