Долбящий клавиши - Страница 7

Прямо напротив нашего дома начиналось большое кладбище. Из своего окна мы увлеченно смотрели на похороны, некоторые из них даже проходили под музыку. Иногда я стоял у окна и произносил речь, адресованную покойным, в которой просил их со снисхождением отнестись к моему прибытию к ним в будущем. Я не сомневался, что когда-нибудь буду там похоронен, так как в то время не знал ни одного другого кладбища. Это кладбище было для меня совершенно идиллическим местом, где еще лежал снег, когда повсюду в городе он уже таял. За кладбищем стояла Берлинская телевизионная башня, и я боялся, что она упадет мне на голову. Ночью в тумане или в густом слое облаков с башни в небо светили поисковые прожекторы. Я мог часами смотреть на это. Я не мог определить, на какое расстояние она упадет, когда будет падать, при этом я был уверен, что она будет падать плашмя, как палка. Поэтому я всегда смотрел в ту сторону, чтобы убедиться, что башня все еще стоит.

Только намного позже, когда я уже мог подсчитать, я понял, что башня со своими 365 метрами не достанет даже до Молльштрассе. А еще тогда я боялся ядерного удара. Я очень наглядно его себе представлял. В школе нам показали кадры, снятые в Хиросиме. Несколько ночей после этого я не мог уснуть. Я построил вокруг себя замок из одеял, в котором чувствовал себя в безопасности, но все равно не мог заснуть, потому что так было неудобно спать. Успокоился я в своем укрытии, подумав о том, что западные державы не станут уничтожать свой же Западный Берлин, а следовательно, и Восточный Берлин будет в безопасности. Как выяснилось после дела журнала Spiegel[6] – это заблуждение.

Я довольно мало знал о Западе. В четыре-пять лет я понимал, что это место, откуда приходят хорошие игрушки и вкусные жевательные резинки. И что надо было ждать оттуда посылки. Это место и называлось Западом. Еще я думал, что он похож на большой универмаг, в который допускают только пенсионеров. А о географии я вообще не имел представления. Позже, когда я в журнале Mosaik с жадностью поглощал комиксы, Америка стала для меня более знакомой, чем район за Александерплац. Лейпциг и Штутгарт были для меня столь же недостижимо далеко. И когда я однажды увидел границу с Западным Берлином, то подумал, что здесь и начинается Запад. А то, что между Западным Берлином и ФРГ был еще кусок Восточной Германии, мне стало ясно гораздо позже.

Когда мы бывали на Балтийском море и видели белые паромы, направляющиеся в Швецию, мне казалось, что эти суда прямой дорогой из нашего мира направляются в какую-то сказочную страну. Мне не приходило в голову, что там могут жить абсолютно обычные люди. И то, что вокруг нашей страны была стена, в детстве мне казалось нормальным. Я думал тогда, что стена возводилась вокруг каждой страны, чтобы каждый мог знать, где заканчивается одна страна и начинается другая. Дети радуются границам, потому что с ними они чувствуют себя более защищенными. Они спят спокойнее в кроватях с натянутой по бокам сеткой.

Мой брат пошел в школу, и я с удовольствием пошел бы вместе с ним, но мне не разрешили. Вместо этого я ездил с мамой в Бельциг, где она иногда работала в музее в крепости Айзенхардт. Директор музея был ее другом и высоко ценил компетентность моей матери. Так, примерно раз в неделю она ехала со мной в Бельциг, чтобы помочь привести дела музея в порядок. Там я мог повсюду бегать и на все смотреть. Больше всего мне нравились стеклянные витрины, думаю, их называют диорамами, в которых сражения во Флеминге были представлены оловянными фигурками. Как бы я хотел, чтобы у меня были такие же! Я принял решение, что тоже буду собирать такие фигурки.

Во время прогулки по городу на Шоссештрассе мы с братом нашли антикварный магазин, в котором продавались фигурки из олова. Но магазин получал новый товар всего один раз в год, поэтому мне пришлось надолго расстаться с фигуркой Фрица Боллманна. Просто он упал из лодки в воду, и я практически не успел с ним поиграть. А ведь я собирался устроить бой.

Я рисовал в подвале музея картины и радовался жизни. Я с удовольствием ходил в фонды музея и абсолютно все там пересмотрел. Я хватал оружие и поражался, каким оно было тяжелым. Я едва мог его приподнять, не говоря о том, что вряд ли смог бы им сражаться. Невообразимо, как сложно раньше было воевать. А еще меня захватывали старинные гравюры на меди, на которых был изображен распятый Иисус, хотя я не был воспитан в христианских традициях. Что-то увлекало меня в его судьбе. Никогда больше я не испытывал таких впечатлений, как в этом музейном подвале.

Когда мама занималась чем-то другим и у нее не хватало времени, экскурсии для гостей музея проводил я. Туда не так уж часто кто-то приходил. Я всегда очень хорошо запоминал какие-нибудь подробности. Гости были несколько озадачены, когда я все очень точно им рассказывал, и я, конечно же, вел себя так, будто проводить экскурсии для дошкольника – в порядке вещей.

Потом я пошел в школу. Поскольку я не ходил в детский сад, мне пришлось посетить подготовительные занятия. Там я должен был нарисовать мишку Тедди и букет цветов. Таким образом учителя хотели узнать, достаточно ли я созрел для школы. С картинкой я справился.

На праздновании начала обучения я получил чашку какао и отвратительный шультюте[7] с конфетами восточногерманского производства, которые почти невозможно было разжевать. Мне тогда не нравилось какао. Я панически боялся, что на нем может образоваться пенка. По этой же причине мне казалось отвратительным теплое молоко. Потом наступил выходной воскресный день, а уже в понедельник я сидел в классе и был настоящим учеником. Рядом со мной сидел мальчик в очках, который выглядел старше меня. После двух часов занятий мы должны были расстелить принесенные с собой столовые салфетки и есть завтрак. До этих пор мне не случалось есть второй завтрак. Каждое утро я ел овсяные хлопья с фруктами, а именно с куском яблока или вареной клубникой, или же просто с хлебом и сливочным маслом. Довольно редко я клал на овсяные хлопья кусок шоколада, но это было вкусно только с шоколадом с Запада, и я испытывал досаду по этому поводу.

В редких посылках из Западной Германии обычно находилось только две плитки церковно-приходского шоколада по сниженным ценам, на которых не было картинок с футболистами. После того как каждый получал свой кусок, отец убирал шоколад в секретер, к которому нам ни в коем случае нельзя было приближаться. Только в тринадцать лет я однажды украдкой открыл выдвижной ящик, в котором меня ожидали около шестнадцати плиток шоколада, они естественно, уже залежались и выглядели абсолютно серыми. Я сразу же съел целую плитку, так, чтобы это не бросилось в глаза, но она не понравилась мне на вкус. Вдобавок к этому мне стало немного плохо.

В школьном классе у каждого были свои особые обязанности. Тот, кто сидел справа, должен был следить за дверью. Это означало, что он всегда должен был открывать дверь, хоть это и было бессмысленно, потому что каждый, кто входил и выходил, автоматически самостоятельно закрывал ее. Три человека слева были ответственными за окна, потому что у нас было три окна. Еще были ответственные за классную доску. Два человека – за цветы. Один объявлял о начале занятий. Помимо этого, у нас был ответственный за молоко. Одновременно он собирал за него деньги – только не путайте с тем, кто собирал деньги на питание.

Еще двое были дежурными по выносу мусора, два человека контролировали порядок во дворе, и это все, что я еще помню. Два ученика старших классов утром вставали у двери в школу и срывали шапки с голов тех, кто еще не успел это сделать. При этом они кричали: «Шапка в здании школы!» Так как они не знали, что надлежит делать с шапкой в руке, они шлепали ее обратно на голову ученику. Мы были обязаны входить через школьную дверь медленно, упорядоченно, по двое. Это значит, что я должен был искать себе пару, чтобы войти в помещение. Иногда приходилось держать друг друга за руки.