Долбящий клавиши - Страница 5
Поэтому важно, чтобы дети учились читать. В противном случае им придется есть что-то совершенно невкусное.
Но я хотел рассказать о своем рождении. Когда я хочу написать об этом, мне кажется, что я ничего не знаю не только о своем рождении и времени до него, но и о времени после него. Наверное, так ощущают себя растения. Ведь среди них есть довольно активные, которые даже ловят насекомых. Я тоже был активен, пил молоко и выводил результат на пеленку, в матерчатые подгузники, которые потом моя мама стирала. Может быть, я поворачивался к солнцу, как это делают растения, потому что так они получают энергию.
Не считаю нужным больше говорить о своем раннем детстве. Да и кого могут интересовать всякие размеры и вес при рождении, кроме, конечно, матерей Пренцлауэр-Берг[4], которые неустанно рассказывают всем о своих детях и с наслаждением молятся. Отцы, имеющие отношение к этому, одной рукой катят перед собой детскую коляску стоимостью 1000 евро, а в другой руке держат мобильный телефон, в который блеют что-то о рабочих дедлайнах.
Начало Нового года. Сегодня второе января, и я уже в полной готовности. Но вернемся назад, к моему детству.
Как-то раз я проснулся, присел на корточки перед балконной дверью в гостиной и объяснил своему брату, что мне уже три года. С помощью небольшого количества аргументов, находившихся в моем распоряжении, я пытался убедить его в том, что это соответствует действительности. «Нет, тебе только два, а мне пять лет», – заявил он мне. Кстати, в этот момент мы смотрели на кладбище за нашим окном. Выходить на балкон нам было запрещено, так как он находился под угрозой обрушения. Это не было чем-то необычным для квартир, особо нуждающихся в реставрации, да и вообще для Берлина. Зато в таких домах можно было сэкономить на аренде. После войны прошло не так много времени, и ее следы были видны повсюду. В детской комнате потолок провисал так, что отцу пришлось подпирать его двумя балками. Они, в свою очередь, упирались в поперечно лежащую балку на полу. Это оказалось прекрасным помостом, чем-то вроде сцены, тем более что между балками отец развешивал шторы вместо окна.
Наша квартира казалась мне очень уютной. Позже, когда я познакомился с другими квартирами, это чувство даже усилилось. Меня не беспокоило, что каждый зимний вечер отключали электричество. У нас всегда наготове были подсвечники со свечами, и тогда обстановка становилась еще более уютной. Только мы ужасно пугались, когда снова зажигался свет, и особенно тогда, когда диктор по радио внезапно начинал что-то говорить. Ведь, пока электричества не было, мы забывали, что радио было включено.
Временами шел дождь. Тогда я сосредоточенно наблюдал за тем, как пятна на потолке становились все больше и больше. Мы с отцом шли на чердак и, чтобы вода не попадала к нам в квартиру, расставляли там миски и ведра. К сожалению, у нас не было горячей воды. Для мытья мы грели воду в котле на газовой плите. Когда вода закипала, свисток котла издавал пронзительный звук. Он был очень громким, поэтому все в доме знали, что у нас закипела вода. Но горячая вода предназначалась только для чая или для мытья. И возможно, мои зубы в таком плохом состоянии, потому что в детстве мне всегда приходилось чистить их ледяной водой. В выходные дни мы зажигали колонку для нагрева воды, что было особенно приятно зимой. Я очень часто сидел перед печкой на корточках и жег собранную бумагу до тех пор, пока вода не достигала необходимой температуры. Ванная комната была в это время самым теплым помещением в нашей квартире.
Позже я сжигал в этой печи нежелательную переписку и вещественные доказательства. В какой-то момент у нас в школе стали модными альбомы со стихами, и иногда я тоже туда что-то записывал. Все остальные писали в них смешные цитаты и готовые стихи, и только у меня не получалось что-то придумать. Я не знал, что мои одноклассники просто откуда-то списывали эти изречения и только мне приходилось выдумывать стихи для альбомов самому. Я все еще помню окончание одного своего высказывания: «…до тех пор, пока дьявол не убьет вас и не заберет вашу душу!». Для того чтобы придать своей записи дополнительный смысл, я попытался нарисовать на заднем плане картинку. Сравнив свое творение с другими, я без лишних слов вырвал свою страницу и вернулся к началу альбома. Первую страницу украшала надпись: «Если ты осмелишься вырвать страницу, то навсегда будешь проклят и перестанешь считаться моим другом». Я должен был прочитать это раньше. Я быстро сжег этот альбом, а потом сделал вид, что вообще его не получал. Из-за этого меня до сих пор мучает совесть.
Позже с такими поэтическими альбомами мне помогали родители. Хотя они не разделяли вкусов моих одноклассников, но, по крайней мере, я хотя бы возвращал альбомы. Вместо них обеспечивать нам теплую воду должны были мои пятерочные диктанты и плюшевый мишка Тедди моего брата. Я разделил с ним эту обязанность. Это казалось мне отвратительным, но я понимал, что нам нужна теплая вода. Однажды я взял с собой в ванну игрушечное каноэ с индейцами, но оно опрокинулось и затонуло. Краска с него сразу же сошла. Каноэ и индейцы были из гипса, скрепленного изнутри проволокой. Безусловно, мой отец притащил их с распродажи чьего-то имущества. В любом случае они выглядели так, будто были изготовлены еще до войны. Теперь вода обесцветила их. Но даже в чистой воде и без индейцев я не испытывал удовольствия от купания. Дело было то ли в недостаточно высокой температуре воды, то ли в воспоминаниях о том, как я однажды накакал в ванной. Я по-прежнему не люблю принимать ванну и предпочитаю душ.
Если это не был банный день, ванная была совершенно холодной. У нас не было кафельной плитки, и на стене висела только старая фольга. Отец вырезал два закругленных куска оранжевого линолеума и повесил на стену. Их можно было снять и разложить на полу, чтобы не так сильно мерзли ноги. Мы клали их на то место, куда хотели встать. Таким образом, пол становился теплее. Это было очень удобно, мой отец и сегодня использует их.
По возможности я старался как можно меньше находиться в ванной комнате, только сначала я не умел самостоятельно вытирать попу. Однажды, когда я был вынужден пойти в туалет, то просидел там три часа, пока наконец-то мой отец не пришел с работы и не урегулировал этот вопрос за секунду. До тех пор я спокойно сидел и наблюдал, как постепенно темнеет, ведь выключатель света был установлен снаружи, а вставать я не хотел. После этого вечера я подумал, что если вытирать попу так просто, то нужно самому научиться это делать, ведь с этого момента уже не нужно будет мерзнуть в ванной комнате.
Обогревать еще и кухню у нас не было возможности. Мама с удовольствием стирала, потому что это позволяло погреть хотя бы руки в теплой воде. Она чистила картофель, сидя на кухонном полу интересным способом: подогнув одну ногу и положив на нее голень другой ноги. Я быстро перенял этот метод, потому что всегда с удовольствием помогал по хозяйству. Ведь я постоянно был дома, мы тогда не ходили в детский сад.
Я очень радовался, что не хожу туда, потому что, когда мы проходили мимо детского сада, оттуда доносился противный запах. И еще я боялся множества незнакомых, шумных детей, которые там резвились. Я считал очень неуютными неоновые лампы, горящие там. Моя мама была домохозяйкой, что было нетипично для того времени. Благодаря этому у меня была возможность целый день проводить рядом с ней.
Так как мы не должны были надолго оставаться дома одни, она брала нас во все свои походы, и я очень любил каждый день ходить с ней по магазинам. Когда я шел, держа ее за руку, то со всей силы тянул назад, поэтому маме приходилось тащить меня по улице, чтобы идти вперед. Таким образом она получила воспаление плечевого сустава, так что потом мне приходилось самому бежать по улице вслед за ней.
Улицы в Пренцлауэр-Берг выглядели завораживающе разрушенными. От некоторых домов почти ничего не осталось, и повсюду росли трава и маленькие цветы. Время от времени вверх по улице поднимались маленькие тарахтящие машины угольщиков, которые называли «муравьями». Обветшалые рекламные вывески показывали, где раньше находились пивные и магазины, хотя на некоторых других улицах они все же были открыты. На подоконниках закрытых магазинов сидели одетые в черное бабушки и беседовали друг с другом о болезнях. Вдоль улицы медленно, молча ковыляли на костылях пожилые люди, получившие травмы на войне. Мне казалось, что они пожилые, но тогда это значило, что им было около сорока. Я никогда не видел, чтобы кто-то из них смеялся. Когда я встречал их, они всегда выглядели совершенно подавленными.