Дневник. Том 2 - Страница 36

Видела на концерте С.В. Шостакович. Д.Д. командировали в Америку на Конгресс мира, полетели он, Фадеев, Павленко, С. Герасимов. Ему позвонил по телефону Сталин и сказал, что ничего не знал о том, что его произведения не исполняются, что это самоуправство!?![313] Шостакович не хотел ехать, был у Молотова, отказывался, но тот его уговорил. Оплевали перед всем миром, а затем в этот же мир посылают. Стыд.

С.В. счастлива, говорит без умолку. Юдина приехала за два дня до концерта, позвонила сразу же мне и пригласила меня с Соней к себе в «Европейскую» пообедать. Она мне рассказала, со слов друзей Зощенко, следующий эпизод: в Москву приехала какая-то делегация и выразила желание увидать Зощенко, узнать, жив ли он, существует ли. Зощенко вызвали в Москву. Сшили новый костюм, представили американцам, а по отъезде их отправили домой, сняв предварительно новый костюм[314].

25 марта. t° у меня теперь по утрам 35.6. Я еле подымаюсь с постели. Сейчас еще нагрузка. Приехала Анна Ивановна Иоаннисян и просила меня помочь ей корректировать ее перевод армянского романа – за мзду. Занимаюсь с ней часа три-четыре в день, так что окончание моей статьи опять откладывается. Но отказаться не могла, сидим без денег, а данные ею 100 рублей аванса пошли на уплату за Петю в детский сад и на жизнь. Урву только на «Реквием» Моцарта, который будет исполняться 30-го и 31-го.

В филармонии я отдыхаю. Да еще у Анны Петровны. Вчера была у нее, и мы вдвоем просидели почти до 12 часов.

Сколько у нее юмора! Она рассказывала, как дважды была арестована милиционерами за рисование на улице. Я хохотала до слез. Приводят ее в участок. Начальник спрашивает: что, безбилетную с трамвая снял? Нет, хуже, шпионка. Арестовал он ее за рисование разрушенной церкви Благовещения на площади Труда[315]. «Я над ними издевалась, – говорит А.П. – Если бы вы бывали в Риме, вы поняли бы, что эти развалины напоминают Термы Каракаллы[316] и их необходимо зарисовать». Из милиции на Садовой ее повели на Гороховую, где тогда находилось ГПУ. Там люди оказались культурнее и ее отпустили.

Она тотчас же вернулась на место своего преступления и уже более осторожно дорисовала развалины. Тогда, кстати, не было еще запрещения рисовать на улицах.

В последний раз, в 43-м году, два милиционера вели ее под проливным дождем через Литейный мост в НКВД. Один спереди, другой сзади, по мостовой!

1 апреля. Дети огорчены, что я их ничем сегодня не обманула. Я так утомлена, что никакой изобретательности больше нету. 30-го была в филармонии, слушала «Реквием» Моцарта. И сквозь музыку, так мне и казалось, что сквозь сеть звуков, я вижу голову умирающего, умершего Моцарта из кинокартины. Там эта сцена была прекрасно сделана, так благородна голова Моцарта. И так гениальна музыка. Встретила там Ю.А. Кремлева, спросила, как объясняет Маркс появление гениев: «Гений суммирует предыдущее и существует благодаря (или от…) подавлению масс. Когда культура масс станет выше, гениев не будет».

Уши вянут.

Космополитов уже запрещено поносить!

5 апреля. Забыла записать остроумный ответ Юдиной. После концерта 20 марта все ее друзья и почитатели пришли к ней в артистическую. С.В. Шостакович подходит к ней проститься, говоря: «Я не хочу вам мешать…» – «Что вы, Софья Васильевна, кому вы можете помешать! Вы уже украсили весь мир и продолжаете его украшать».

На днях получила чудовищное письмо от Римского-Корсакова[317]. Именно чудовищное. Он, видите ли, встретил настоящую Гретхен! Дело в том, что он как-то мне прислал свою маленькую карточку. Я нашла, что он похож на Фауста над трупом Маргариты. Сравнение ему понравилось.

При живой жене и трех сыновьях, из которых меньшому два с половиной года, он стал одевать «бедную молодую вдову с двумя детьми, без родных и знакомых». (Она уборщица и истопница музыкальной школы, где Г.А. директор! А по профессии шофер.) В городе подняли шум. Тогда он, собрав «общественность», высказал все свое презрение и отвращение к жене, добавив, что дети появились у него случайно, пьяный человек не отвечает, мол, за свои поступки. Что может быть гаже и ниже? Я же ему и написала письмецо! Человеку под 60 лет.

Я ему пишу, что, если бы мой отец выговорил такие безумные и бессердечные слова, да еще публично, я бы прокляла его и память его предала анафеме.

Несколько дней я была под впечатлением этого омерзительного письма. Как будто я окунулась в грязную канаву. Хуже, в фановую трубу.

8 апреля. Вчера при свидании Наталья Васильевна более подробно рассказала свои впечатления о совещании поэтов ввиду приезда К. Симонова для очередной экзекуции. После его выступления взял слово Б. Лихарев. Протянув руку и указывая на молодого поэта Ботвинника, он кричал: «Вы ездили в Москву, скажите мне, товарищ Ботвинник, к кому вы пошли сразу же по приезде? (Все съежились, пошел шепот: Пастернак, Пастернак). Вы пошли к Пастернаку, этому политическому отребью!»[318]

Надо видеть физиономию этого Лихарева.

Резюмировал все теперешний «хозяин» Ленинградского Союза писателей Дементьев. Он сделал обзор русской литературы за XIX век, чтобы указать, у кого должен современный поэт черпать свое вдохновение, с кого брать пример. «Пушкин очень многогранен, и еще надо рассмотреть, что нам подходит у него и что нет. Тютчев, Бенедиктов – реакционные мракобесы. Л. Толстой отчасти тоже реакционен, ну а Достоевский – это, товарищи, не ахти какое достижение. Полноценен Некрасов, Кольцов, Дрожжин и Суриков».

Говоря об Ахматовой, он сказал: «Товарищи, надо же прямо сказать, что Ахматова дрянной поэт».

Гитовича и Лифшица, Шефнера убрали из Бюро (точно не знаю, что это означает), на их место выбрали Лихарева и Авраменко, состоящих в тесных сношениях с НКВД.

11 апреля. Сколько люди настрадались за эти 30 лет. Вчера я была у Т.А. Она из Ташкента. В первые годы революции там расстреляли всю интеллигенцию. Тогда же началось басмаческое движение[319] при благосклонной помощи англичан. Сестра Т.А., инженер, была арестована. Т.А., только что окончившая Петербургские медицинские курсы, приехала тогда в Ташкент и принялась хлопотать за сестру. К кому она <только> не обращалась, куда не бросалась, все было тщетно. Тогда она решила обратиться к Фрунзе. Попасть к нему было невозможно, но только он и мог спасти сестру. Т.А. (ей было тогда 20 лет с небольшим) подъехала на паре к его подъезду. Там в две шеренги стояли солдаты. Она сунула им какую-то бумажку, побежала между двумя шеренгами, вбежала к Фрунзе, который знал ее по землячеству в Петербурге.

Он затребовал дело сестры, и через два дня она вернулась домой. Была спасена от расстрела.

А на днях у меня была Т.М. Правосудович. Ее отец был арестован в одно время с несколькими крупными инженерами – Пальчинским, фон Мекком и др. Дело их было рассмотрено. Дочери, жены собрались в Чека узнать о судьбе обвиняемых. Долго их не принимали. Наконец окошечко открылось. За ним сидела кудлатая еврейка. Первой подошла жена Пальчинского. «Приходите после обеденного перерыва», – был ответ, и окошечко захлопнулось. Через час: «Ваш муж сегодня ночью расстрелян», – был ответ. Пальчинская, не ахнув, упала.

Такой же был и второй ответ.

Отца Т.М. тогда выслали на Соловки, где его расстреляли.

Неужели вся эта кровь не вопиет к Богу? Les morts reviennent[320].

15 апреля. Вчера был Klavierabend[321] Юдиной. Играла она Глазунова, Бетховена сонату, Цезаря Франка, Моцарта и Прокофьева. А на bis сыграла «Lacrimosa» Моцарта[322].