Дневник. Том 2 - Страница 25
Еще не сказала, что в случайные свободные минуты обшиваю детей. Наташа не может даже пуговицу пришить, чулка заштопать.
Вопреки своему обещанию, я на днях написала Юрию о поведении Наташи, о том, что уже около двух месяцев она не ночует дома, об аборте, об ее грубости по отношению ко мне, и просила его решить: рассказать обо всем этом Васе или нет. Положение, мне кажется, так продолжаться не может. Причем я еле хожу от боли в спине, радикулита.
Если бы я могла спокойно жить, читать, столько у меня интересных непрочитанных книг. Хоть взять Авраама Палицына, с удовольствием его читаю, надо добраться до Котошихина. Я отдыхаю душой, только когда попадаю к Анне Петровне. Теперь у нее нет журфиксов, мы сидим вдвоем, как в блокаду, она мне читает вновь написанные главы воспоминаний, тепло становится на душе.
10 апреля. Юрьев оставил завещание, в котором все свое имущество, движимое и недвижимое, он оставил своему другу и, кажется, родственнику Армфельду. После похорон Юрьева Армфельда арестовали, а имущество конфисковано.
Армфельд был когда-то арестован и выслан, отбыл наказание, вернулся, и Юрьев хлопотал, чтобы ему разрешили остаться в Ленинграде. Говорят, обращался к правительству…
Наследство, по слухам, равно шести миллионам, и, по тем же слухам, может быть, в этом аресте повинны родственники Ю.М., которым не хотелось терять такие деньги. [Какое неуважение к памяти умершего, к человеку.]
Впрочем, даже стыдно повторять такие прописные истины.
12 апреля. Я целый день одна с детьми, к вечеру устаю до полуобморочного состояния. Наташа окончательно сорвалась с цепи, по полутора суток не возвращается домой, ни разу не звонит за эти долгие отсутствия, чтобы справиться о здоровье детей, даже когда исчезала на пять дней. Все грозится, что скоро совсем уедет и заберет детей. А на что ей дети? Как телеге пятое колесо. Только мешают.
Вчера вечером ко мне зашла А.А. Ахматова. Я очень обрадовалась. Ее несокрушимое терпение и благородство меня восхищают.
Мне хотелось снять с Дилакторской подозрение в сотрудничестве с НКВД, и я передала А.А. мое впечатление об ее беспредельной наивности и влюбчивости. С этими свойствами ее А.А. согласилась, но считает, что они не снимают подозрения. И в подтверждение рассказала следующее: когда у нее был во второй раз оксфордский профессор, она пригласила своих двух приятельниц. Англичанин просидел до утра и вышел вместе с дамами. А.А. не скрывала этот визит с намерением, чтобы никто не заподозрил чего-нибудь таинственного, и рассказала об этом случае Дилакторской. Дилакторская после этого нашла одну из этих дам и долго расспрашивала: куда он пошел, направо или налево: «Вы уверены в этом? А не вернулся ли он обратно?» и т. д. Типичные вопросы для потерявших следы чекистов. «Дилакторская влюблена в само учреждение, в Дзержинского, у вас на столе Пушкин, а у нее Дзержинский, и поэму она написала о чекистах». (А мать ее умерла в концлагере.)
Я спросила А.А., устроился ли ее сын, – нет, нигде не мог устроиться, служит в библиотеке какой-то больницы. На лето же едет с археологической экспедицией.
Зощенко написал новую комедию по современному рецепту, высмеивает американцев, она уже принята в Москве, куда его на днях вызывали[223].
Анне Андреевне передавали, что в Союзе писателей состоялось чествование новых лауреатов, Кетлинской и Пановой. Почти не было народу.
До знаменитого августовского постановления ЦК А.А. получала из Америки через Еврейское общество по две посылки в год, неизвестно от кого, вполне анонимно. После постановления посылки прекратились. Очевидно, запретили. Какова злоба и мелочность.
Говорили мы о том разнузданном бичевании, которому сейчас подвергается наука, университет, профессора, старик Шишмарев[224]. «Я удивляюсь, – заметила А.А., – почему такая нервозность! Казалось бы, что при таких военных и политических успехах (Китай) могла бы наступить благостность; братья и сестры, говорил Сталин во время войны…»
В санаторию она не поедет, – «для чего, чтобы на меня все пальцами показывали…»
18 апреля. Была днем у М.М. – было очень интересно.
20 апреля. 17-го у меня был разговор с Наташей. Она говорила девочкам о том, что ей уже нашли комнату для обмена на нашу, что у Мосеева тоже нет комнаты.
Я позвала ее к себе и очень спокойно сказала, что хотя, когда Вася был здесь, я предложила им менять комнату, теперь я беру свои слова обратно. До меня дошли слухи, что она с кем-то живет, и дарить комнату этому кому-то я не собираюсь. Я вполне понимаю, что ей неинтересно ждать, пока Вася разбогатеет, но пусть уж она как-нибудь устраивается, не рассчитывая на мою комнату.
На это Наташа ответила, что она ни с кем не живет, но не ночует и не бывает дома потому, что ей неприятно со мной жить, т. к. она не чувствует себя здесь хозяйкой.
По-видимому, мои слова ее несколько испугали, она три ночи ночевала дома и не так нагла. Как это безумно скучно.
Кончала «Vie de Jesus» Ренана. Как чудесно это написано, как умно, с какой любовью. Вот так и я люблю Христа. И как я мучаюсь, что не сумела девочек воспитать христианками, и теперь не знаю, как к Соне подойти. Это нехорошо.
22 апреля. Вечером вчера была Елена Ивановна и рассказывала об университете, о насильственном покаянии профессоров, о причинах гонения на Веселовского. Я помню его, встречала его у Надежды Александровны Белозерской. Он был женат на ее сестре.
По слухам, за границей появилась статья: «Мученики науки». Е.И. рассказала случай из ее практики, очень характерный: один из студентов, делая доклад о романе В. Скотта «Квентин Дорвард», цитировал слова Цыгана о том, что необходима свобода слова, совести и пр.[225]. Говоря это, студент улыбнулся, а многие товарищи расхохотались. Стали обсуждать доклад. Один из студентов, партийный, лет 32, принял участие в прениях и затем спросил: «Почему вы, товарищ Мусселиус, улыбнулись? Может быть, вы согласны с этой цитатой?» – «Да, согласен», – отвечал неосторожный Мусселиус.
После воскресенья у меня все время дух захватывает от радости, неужели сбудется?[226] Ведь вся Россия вместе со мной ждет освобождения.
23 апреля. Яблоки-то сбываются, по-видимому, на мне, к счастью. Мое переутомление сказалось на сердце. Дней пять тому назад стала побаливать вся сердечная область. Я пыталась ложиться, но это мне не удавалось, т. к. Наташа все равно исчезала. Вчера мне стало так плохо, что пришлось отказаться от органного концерта Браудо с певцом Гмырей, и я легла pour tout de bon[227], предупредив Наташу, чтобы она все заботы о детях и хозяйстве взяла на себя. И лежу. За мной ухаживают девочки и Катя, которая к тому же и подкармливает меня. Мне необходимо пойти к д-ру Сорокиной, и нет ни копейки денег. Наташа потребовала, чтобы Вася высылал деньги на ее имя, и я теперь на нищенском положении.
Обидно было бы умереть накануне.
24 апреля. Вера Ананьевна Славенсон все упрекает меня за то, что я не принимаюсь писать биографию сестер Данько, страшно стыдит и при последнем свидании на этих днях сказала мне: «У вас, Любовь Васильевна, высокий потолок, не надо его снижать». Я сама на себя зла. Я именно устрица, как говорил брат Вася, и дала себя слопать даже Наташе.
25 апреля. Белкины добродетельные, но глубокопровинциальные люди. С тех пор как я отошла от театра, я перестала принадлежать к числу именитых граждан, и Белкины перестали меня приглашать на торжественные приемы. Иногда по наивности зовут на черствые именины[228], от чего я всегда отказываюсь, что не мешает им на следующий год повторять то же самое.