Дневник. Том 2 - Страница 24

Были у Н.В. Белкины, Т.Б. Лозинская и еще молодая женщина, которая, прослушав чтение, ушла; пить чай не захотела. Это жена проф. Клибанова. Он был сослан, отбыл каторгу, вернулся, был восстановлен и работал над русским сектантством. Попутно он обнаружил в Румянцевском музее очень ценные материалы по развитию русской общественной мысли в XV и ХVI веках. И вот он опять арестован. Что его ждет, неизвестно. Жена в полном отчаянии. Из предосторожности они не зарегистрировались, и теперь из-за этого от нее не принимают передач.

Вообще, по слухам, много арестов, арестованы студенты филологического факультета!?

По словам Н.В., эта работа Клибанова открывает совершенно новые стороны умственных течений в России.

19 марта. Вернулась сейчас из церкви. Пятница, пели «Да Исправится»[218], так я это люблю.

Стояла я и мечтала, что в Москве на месте взорванного храма Христа Спасителя будет стоять не дворец советов, а новый храм Единому Богу, а может быть, и Спасителю, построенный с невиданной роскошью всем народом, не изменившим своей вере. Будут там мозаики Мыльникова, хотелось бы, чтоб и Вася там поработал.

А может быть, все мои надежды и мечты лишь марево, бессмысленные сны?

Заходила Нина Меерсон, принесла билет на «Не было ни гроша»[219] в воскресенье. Ставил Александр Александрович с ней вместе. У них огромные сокращения. В Мариинском театре сокращают 600 человек из 2000 труппы. По РСФСР сокращению подлежат не то 18 000, не то 25. Куда идти? На Метрострой, заводы – неизвестно.

ТЮЗ получал 2 миллиона дотации. Теперь на ТЮЗ и два кукольных театра отпустили 1 миллион. На ТЮЗ 700 тысяч, кукольным 300.

Стало это известно сейчас, когда Театр юных зрителей израсходовал уже 400 000. До конца года остается 300 000.

Все это называется плановым хозяйством.

Приехала из Москвы приятельница Нины. В ее квартире жила молодая девушка, окончившая театральное училище. Способная, была принята в какой-то театр. Ее сократили. Пришла домой и, никому не говоря ни слова, повесилась.

25 марта. Видела сегодня ужасный сон, предвещающий болезни. Я иду с Соней по улице, народ снует. У стены стоит пианино, и Соня садится играть. Спина у нее почему-то вся голая. К ней подходит человек небольшого роста, с зажмуренными глазами, противным лицом. Он кладет руку на ее голенькое плечо. Я бросаюсь на него, замахиваюсь, чтобы ударить, люди его оттаскивают.

Затем мы где-то у Мар. Митр. в имении, хотим уходить, она дает нам яблоки на дорогу, и Соня приносит большую лопату с яблоками, чудными, светло-розовыми, желтыми. Их много. Стоит мне увидеть яблоки во сне, как кто-нибудь заболевает. Сердце сжимается от страха, мне кажется, что Сонина жизнь всегда на волоске.

Пошла в церковь. Дома мне теперь очень трудно молиться. Соня уходит в школу, все встают, и я как на юру. Вечером – у меня спит Катя, опять я не одна, это мучительно.

26 марта. Стою в очереди за мясом. За мной три женщины средних лет ведут разговор о том, какие они сами аккуратные и чистоплотные и какие бывают жильцы. «Вхожу в кухню, смотрю: стоит на моей территории, у моего стола, натоптано, натоптано… ну что я с такой лошадью говорить буду!»

27 марта. Забежала ко мне Нина Меерсон. Я ей рассказала этот эпизод. Она накануне стояла в очереди за рыбой. Перед ней очень красивая молодая дама с точеным лицом, в котиковом манто, модной шляпке. Поворачивается к Нине: «Скажите, эти селедки ерголанские или нет? Я это к тому спрашиваю, хочу знать, импортные они или испóртные, я очечественного ничего не покупаю!»

28 марта. 25-го вечером Наташа удалилась в неизвестном направлении, сказав утром, что ее внезапно пригласили сделать маленькую постановку не то в Ораниенбауме, не то в Гатчине. А между тем уже за несколько дней перед этим она выстирала свой халат, нарядное белье etc. Дети в ее жизни не играют никакой роли. Времяпрепровождение последнего дня крайне типично: она не ночевала дома, сказав, что идет к Ляле Мелик. Вернулась часов в десять, вскоре звонок по телефону, и она вновь уходит и вновь быстро возвращается, чтобы сообщить детям о своем отъезде дня на четыре, на пять. После обеда уходит уже окончательно.

Я уверена, что никакой работы, конечно, нет, она просто живет у Мосеева. А может быть, с ним куда-нибудь уехала. Говорят, в Сестрорецке есть теперь гостиница, куда ездят любовные пары.

Это какое-то холодное, злое и мелочное существо. Она как-то на днях сказала мне: «Я ненавижу эту мебель, потому что она принадлежит вам».

У нее единственное страстное стремление веселиться, быть вне дома, где-то бегать, бегать без конца. В первые месяцы своего пребывания она часто вечером сидела у девочек. Как теперь выяснили, она их просвещала, говоря, например, что физическая близость еще не измена.

Я понимаю, что молодой красивой женщине хочется веселья. Но ведь кроме этого должны же быть какие-то еще интересы искусства, жажда знаний, а дети? Об них-то ни малейшей заботы.

Я осталась с детьми одна за няню и bonne à tout faire[220]. 26-го простояла в очередях за мясом, конфетами, булками около трех часов, после чего мой радикулит и, по-видимому, ишиас разболелись <так>, что я просто вскрикивала от боли при некоторых движениях. Вечером я ложусь на раскаленный песок, боли утихают, и если бы я могла полежать несколько дней, вероятно, мне стало бы лучше. Но какое уж тут лежание.

Думала как-то о разнице темперамента нашей и французской революции. Французы были, конечно, мальчишки и щенки по части террора и шпионажа.

Каждый из нас – Робинзон, окруженный океаном шпионов и предателей. Там был аффект, у нас холодная жестокость, и кроме Ежова – ни одного русского во главе НКВД за 30 лет.

Катя рассказывала девочкам, что «кабы не Любовь Васильевна, достававшая всем нам пропуска в столовые, мы бы, верно, подохли с голода (в зиму 41 – 42-го годов). В столовых хоть тарелка горячего супа да была обеспечена».

Я об этом совсем забыла.

29 марта. Совсем как во французских романах d’avant-guerre[221]: приходит ко мне докторша из женской консультации, спрашивает Наталью Алексеевну: «Она у нас была, и ввиду ее беременности я буду к ней заходить в течение девяти месяцев».

En voilà une tuile!![222] Я совершенно убеждена, что Вася тут ни при чем ни сном, ни духом. Ну, посмотрим, что дальше будет.

30 марта. Наташа вернулась, как ни в чем не бывало, со мной не поздоровалась, как всегда, сунула детям шоколадки. Я ее отозвала к себе и передала слова приходившей докторши. Оказалось, что она уезжала делать себе операцию!

То, что мне все стало известно, конечно, ей должно быть неприятно.

4 апреля. «Самый дух споспешествует духу нашему како есмы чада Божия». К Римл. Гл. 8, 16.

6 апреля. Моя жизнь совсем стала мне непосильна. Наташа потеряла всякий стыд и заходит домой на час или на несколько часов, когда ей надо что-то нарисовать, как, например, сегодня. Но часов в 5 ей звонит Мосеев, и она уходит уже на всю ночь.

А мой день, например, сегодня: встала в 7½, бужу Соню, делаю ей завтрак, глажу ленточки в косы и передник, после ее ухода привожу в порядок Петю и ухожу в магазин, вернее, в магазины, ищу продукты, булки. Возвращаюсь, приготовляю детям завтрак. Соня возвращается, завтракает, иду с ними гулять. Они отдыхают, я готовлю обед. После обеда готовлю с Соней уроки, занимаемся французским, ужин. Ложатся спать в 9 часов. А Мара уже ждет меня, чтобы читать «Сказание Авраама Палицына», о котором ей надо делать доклад и язык которого она не понимает. Сейчас она ушла, 11 часов. В голове пусто. А я все хочу приняться за воспоминания, и нет никаких сил.