Дневник. Том 2 - Страница 21

Прескверное чувство – être roulée[186].

28 декабря. Пятнадцатая годовщина смерти Аленушки. 15 лет. А помню как сейчас и не могу вспоминать. И не могла даже панихиду отслужить, не было ни копейки денег. Пошла с детишками гулять и зашла ненадолго в церковь.

У меня страшная слабость. Минуло на днях 68 лет! Никогда не думала, что так заживусь на белом свете. А все еще нужна. То родным детям, затем чужим, теперь внукам, т. е. опять родному сыну, от которого, по правде сказать, радости видела мало.

Наташа очень изменилась к лучшему. По-видимому, хлебнув в Москве лиха, она почувствовала, что здесь у нее и у детей дом, семья.

Была на днях у Анны Петровны. Она отменила свои «четверги», на которых собиралась масса народу, и добраться до нее было невозможно. А в ней столько тепла, ясности, юмора. Была у А.П. только Т.Р. Златогорова и на обратном пути рассказала мне, что А.П. потеряла 4 тысячи. Она считала, что в ее годы на случай удара, паралича, другой болезни надо иметь на руках какие-то деньги. Как купцы-банкроты, государство платит десять копеек за рубль.

Рассказывали, что не так давно приезжал сюда Ливийский патриарх <Христофор II>. Ему открылось во сне, что он должен поехать в Ленинград и возложить ризу на икону Казанской Божией Матери, которая прежде находилась в Казанском соборе. Он так и сделал и отслужил торжественную литургию в соборе князя Владимира, где теперь находится эта икона. Там будто бы он рассказал об этом сне и добавил, что ему было такое открыто, что Россия спасется (?). Патриарх останавливался в «Астории», где его видела Анна Петровна.

1 января. Опять Новый год. Кажется, первый раз в жизни я его встречаю одна. Я не стала будить Сонечку, она поздно заснула, Наташа уехала к Толстым, девочки устроили складчину у одной из подруг, приоделись, подвились, очень хорошенькие.

И у меня нетяжело на сердце. Боюсь надеяться, а хочется надеяться, что кончится этот бред. О Господи, сжалься над нами.

Приготовила для Сони коробочку для перчаток, которую когда-то подарила Аленушке. Крышка из тисненой кожи с овальным фигурным медальоном под стеклом, где по синей канве вышиты белые перчатки в гирлянде из виноградных листьев.

В коробочке хранились Аленушкины вещи: веер из слоновой кости, резинка, на которой она вырезала свои инициалы и штемпелевала этим свои книги; духи-бусы, новый платочек, свечи с панихиды.

Ужасно думать, что все эти такие дорогие мне вещи будут выброшены, уничтожены.

Помню, у Лермонтовых на Екатерингофском в квартире тети Маши (Марии Владимировны) в мезонине мебель стояла так, как стояла уже сто лет, а конторка ее деда, бравшего когда-то Париж, хранилась неприкосновенной. Это было в первые годы революции. Теперь, вероятно, от этого Китай-города (так называли их дом родственники в дни молодости моего отца) ничего не осталось. Так сохранялась и накоплялась культура.

Мы надеялись, что Вася позвонит сегодня. А звонка нет как нет. Что с ним делается? Вероятно, ему не очень везет, вот он и не звонит, а подлинного интереса к детям, к здоровью Сонечки нету.

Soeur Anne, soeur Anne…

1-го вечером. Звонила Тамара Александровна; по ее словам, у Анны Петровны пропало гораздо больше, чем 4 тысячи. Она предполагает, что дома у А.П. было тысяч 7 да на книжке тысяч 50. Советские деньги, займы – это чёртовы уголья, как у Гримма[187].

А я должна А.П. 2400! Ломаю себе голову, что бы мне продать и возвратить этот долг.

Наталья Ивановна Животова, поздравившая меня, имела вчера возможность купить для Нового года лишь два мандарина.

2 января. Я родилась 9 декабря – праздник «Нечаянной радости»[188]. Всю жизнь я ее прождала, до глубокой старости. А может быть, я ее не заметила? Может быть, этой «нечаянной радостью» была та глубокая, подлинная любовь к искусству, красоте природы, ко всякому проявлению Божественного в человеке, которая дает мне силу жить? Рим, Бретань, въезд в Погорелое, набережные Сены и Невы – какая настоящая, глубокая радость.

12 января. Была на концерте Юдиной. Вот подлинный великий романтик. Ее игра дает мне ни с чем не сравнимое наслаждение. Играла она несколько вещей Бетховена, среди них 15 вариаций на русскую тему из балета «Лесная красавица»[189]. Замечательно сыграла. «Лакримоза» Моцарта[190], кажется, в транскрипции Кирилла Салтыкова, ее жениха. Быть может, оттого она и сыграла это так вдохновенно. Мусоргского «Слеза»[191].

У нее духовная игра, действующая не на чувственность, а на духовную сущность человека.

Вчера мне звонила Тамара Александровна и сначала, видимо, еле могла сказать мне от душивших ее слез, что умирает Ксения Морозова. Коренная петербурженка, Ксения после войны, во время которой она жила в «Борке»[192], не захотела вернуться в Ленинград, куда стремился Николай Александрович, а осталась в Москве. Они жили то в Узком[193], то в кремлевском санатории в Барвихе, Ксения объясняла это так, что Н.А. и ей необходима медицинская помощь. Анна Петровна объясняла это стремлением Ксении к великим мира сего, а Тамара Александровна видела в этом отдалении от петербургских друзей интриги Екатерины Константиновны, так называемой Катишь. Она опутала Морозовых и вертела ими, как хотела, втерлась к ним до того, что когда Николай Александрович и Ксения получили приглашение на банкет в Кремль, она сделала им страшный скандал: как это они не устроили и ей приглашения.

Она играла на худших струнах Ксениного характера, на ее скупости.

13 января. Мы с Соней относили ее «мазок» в лабораторию – не избавилась ли она наконец от гемолитического стрептококка? Большая очередь к окошечку. Сидим на скамейке. Две женщины рядом ведут разговор о яслях. У одной из них грудной ребенок на руках: «Нигде не работаю, не с кем ребенка оставить, а в ясли не берут. Пойдешь, говорят, на метро работать[194], тогда возьмем».

Анекдот: «Скажите, почему никто не знал, в чем будет заключаться денежная реформа?» – «А очень просто: Зверев (министр финансов) запер свою жену на две недели в кладовую».

Рассказала С.В. Шостакович на концерте Юдиной. С юмором рассказывала, как Нина Васильевна не подпускает ее к внукам.

Солнце не светит – арестовано. Почему? За что? – А как же, ведь оно каждый вечер склоняется на запад.

15 января. Юдина по-прежнему ходит в летнем пальто, и на ногах ничего теплого. Во время войны она продала свое зимнее котиковое пальто, чтобы послать вырученные деньги Канаевым, которые очень нуждались в эвакуации.

Я была у нее сегодня в «Европейской» вместе с Соней и просидела часа три. М.В. в очень нервном настроении. Ей не дают играть потому же, почему не печатают Пастернака[195], почему не любят гордо держащих себя людей, в которых если и не видят, то ощущают оппозицию.

Она много работает, готовит всё новые программы, а исполнять их не приходится.

Ей кажется, что ее могут выслать. Я старалась ее успокоить: уж раз не выслали, когда она так много хлопотала за ссыльных и арестованных[196], то за что же теперь? «Высылают за слова, а слов-то за мной много найдется».

Рассказывала, что Юрий сделался сейчас официальной фигурой и отзывчивости от него ждать не приходится.

Была у Натальи Васильевны. Пошла с твердым намерением убедить ее не меняться с Митей квартирами, напомнить ей о ее опрометчивом отъезде из Детского, который разрушил их семью, но лишь только я заикнулась, она меня прервала: «Когда Ирина Щеголева меня отговаривает, я с ней не спорю, это женщина другого порядка, эксплуататорша, вы же меня поймете. Помощь Мите является для меня важной даже в религиозном отношении. Если бы мне пришлось жить сначала, я поступила бы так же. Я иначе не могу. Я не могу жить здесь, зная, что Митя несчастен, что он не может работать, что дети заброшены».