Дневник. Том 2 - Страница 20

5 декабря. Очередное торможение: весь город взбудоражен слухами. Уже с месяц тому назад Ольга Андреевна рассказала мне о том, что собираются произвести девальвацию денег и в связи с этим произведут снижение цен. Затем пошли слухи о деноминации денег, обмене наших денег на новые. Возникла паника, и еще какая. Держатели крупных сумм бросились скупать все, что только ни продавалось. Комиссионные магазины опустели; ДЛТ, Пассаж, всякие универмаги пусты. Ольга Андреевна, зайдя в комиссионный магазин, б. Alexandre[181], видела, как мужчина простого вида спросил цену картины. «1200 рублей» – «Отложите. А эта?» – «800». – «Отложите». Скупили рояли вплоть до бракованных. Клевер подслушал разговор двух гражданок: «Знаете, мне достались портьеры!»

И тут же создаются легенды: «У молочницы нашли матрац, набитый деньгами. У военного денег полная оттоманка. Во всех этих магазинах тайные агенты НКВД; они фотографируют тех, кто много покупает, за ними следят и арестовывают. Разрешают иметь только тройной оклад, не больше; много арестованных».

Делается это будто бы для того, чтобы выловить людей, которые нажились за это время. И еще будто бы Гитлер выпустил в свое время пять миллиардов фальшивых советских денег, правительство убедилось, что в стране циркулирует больше денег, чем было выпущено, и надо их изъять.

Но муж Лели Мелик, полковник Можаев, проживший полтора года под Берлином после войны, утверждает, что это ложь.

Я встретила Ольгу Георгиевну Смирнову, она в подавленном состоянии, говорит, что А.А. нервничает и не знает, что и делать, чтобы не потерять последнего рубля.

У них был какой-то родственник, работающий в НКВД. На ее просьбу объяснить, какая предполагается денежная реформа, он ответил, что ничего не знает, а те, кто знают, чуть ли не под страхом смерти не имеют права рассказывать о том, что знают!

Заходила к Наташе Ирина Щеголева. В полной тревоге. Что будет, как быть? Альтман ложится в больницу, ему нужен сахар, масло, – а магазины пусты. Даже Толстые, собиравшиеся праздновать 7 декабря именины Катюши, отменили праздник – до того ли?

Что-что, а бить обухом по голове обывателя у нас умеют. Это система. Запугать до полусмерти, до полного одурения.

Нам, нищим, хорошо. Беспокоиться нечего.

Анна Петровна сказала мне по поводу общего перепуга: «Неужели нас с вами что-нибудь может испугать?»

На тридцать первом году своей власти большевики решили опять подстричь всех под гребенку.

И еще: будто бы много денег в деревне и их надо изъять.

11 декабря. Вот Вам и sécurité и sérénité советской жизни. До какого бесконечного утомления, беспредельной усталости доведен народ этими все новыми и новыми экспериментами. Как я устала. А я теперь bonne à tout faire. Наташа весь день набивает трафаретом нелепые галстуки для теакомбината, а я готовлю целый день, занимаюсь с Соней уроками, арифметикой и французским, гуляю с ними. Стояла сегодня два часа за мясом (800 гр.!), а вчера за другими продуктами. На рабочую карточку выдавалось: 200 гр. макарон, 200 гр. маргарина, 1 кг 200 картофеля и 400 гр. трескового филе! Иждивенцы получили 800 гр. картошки и 100 гр. филе.

У Сони нормальная температура, а при анализе мазка, взятого 5 декабря, опять обнаружен стрептококк.

Устала, устала, устала. И все же жду спасения, и кажется, что оно придет скоро. Почему это мне кажется – непонятно. Никаких предпосылок к тому нету.

15 декабря. Денежная реформа объявлена, это оказалось хуже, чем мы предполагали. Казалось, будет только перемена денежных знаков, но тут же и девальвация[182]. А как это отразилось на бедном люде, можно судить по нашей семье. Васю угораздило выслать нам деньги накануне реформы; в субботу он наконец после месячного перерыва позвонил по телефону: «Завтра получите деньги, растратьте немедленно».

Вчера вечером получили перевод с надписью: если через два дня не получите, отправим обратно. А куда и на что можно тратить?

Сегодня инкассаторский пункт закрыт (хотела заплатить за два месяца за квартиру и телефон), все магазины или закрыты, или пусты. В аптеках, винных лавках все распродано дочиста. Вчера стояли очереди за аспирином, пудрой, водкой. Очереди в парикмахерские, бани, только бы истратить последние деньги, чтобы они не пропали.

Я решила Васиных денег не получать, пускай отсылают обратно. Иметь 55 рублей вместо 550 обидно. Пусть они, père et fils[183] Шапорины, сами расхлебывают свое недомыслие.

Девочки, получив стипендии, ничего не покупали и отложили 200 рублей, чтобы выкупить пальто в ломбарде; ничего за неделю не добились, были огромные очереди, а сегодня ломбард оказался закрытым. 200 рублей превратились в 20.

У Кати пропадает 190 рублей!

Толстые получили от Мапы и ее мужа длиннейшую телеграмму, с предлогами, запятыми и т. д. – поздравление с будущим Новым годом, из которой было ясно, что они стараются истратить последние деньги.

Sécurité.

У меня с утра ощущение, что я получила пощечину, а сдачи дать не могу. Скверное ощущение.

16 декабря. Денег ни копейки, решила получить Васины деньги. С почты с новенькими 55 рублями пошла по магазинам. Везде были огромные очереди, люди спускали старые деньги. «Оставалось шестьсот рублей от зарплаты, думала – дотяну до следующей получки, не нести же их в сберкассу. И вот пожалуйста, с шестьюдесятью рублями», – рассказала дама, стоявшая передо мной в очереди. Все разглядывала мои новые трешки, находя, что они очень похожи на николаевские деньги. Один юноша попросил у меня такую трешку, дав за нее 30 рублей, чтобы показать дома. Магазин был наполнен исключительно служащей интеллигенцией.

Встретила Шурочку Фонтон. У нее пропадала целая тысяча, ей накануне вернули долг в 600 рублей.

В городе было большое оживление. По Невскому люди ходили, грызя белые батоны. Пострадали почти все, но молчат.

Сонечка спросила: «Мы сможем покупать все, все, что захотим? Значит, мы будем жить, как принцы!»

Так, мне кажется, восприняло отмену карточек простонародье.

20 декабря. Была вчера в Союзе писателей и встретила Ольгу Георгиевну Смирнову. Она с горечью рассказала, что А.А. потеряла гораздо больше моего. А теперь ее сын за большую работу должен был получить 12 000. У него обострение туберкулеза, и он надеялся полечиться на эти деньги, поехать в Халилу[184]. Ему заплатили накануне реформы. Конашевич точно так же получил 30 000, а какому-то художнику, чуть ли не Пахомову, за большую работу целого года заплатили 100 000. Конашевич ей рассказывал, что этот человек плакал. По-видимому, это не Пахомов, а Яр-Кравченко. Наташа его встретила – ему накануне реформы заплатили 130 000, он копил деньги, чтобы купить в Москве квартиру.

Мне нравится жестокая бесцеремонность этих вивисекций.

Спекулянты пострадали, конечно, меньше всего, они скупили все, что могли.

Ольга Андреевна откомандирована на всю эту неделю на обмен денег и поражается, сколько денег у населения. Приходят целыми семьями, каждый сдает по десять тысяч. Старуха принесла 75 000 и швырнула их скомканными на стол: «Нате!» Были деньги, пропахшие нафталином, все в пуху, прямо из перины.

Умирать нам надо под забором. Скопить на старость не разрешается. [Я передала С.В. анекдот, который когда-то рассказал Д.Д. Васе и Наташе. На дороге сидела птичка. Под деревом прошла корова и нагадила. Птичка упала с дерева и попала в эту кучу. Она попыталась вылезти и высунула голову. Ее увидел коршун и съел. Мораль этой басни сия: когда сидишь в говне, не подымай голову.]

А магазины уже пустеют. Дешевых круп, гречневой, уже нет. Керосину (2 рубля литр!) отпускают лишь по два литра. В общем, всё, конечно, очень дорого.

21 декабря. Сегодня были «выборы»[185]. Должны мы были голосовать за начальника областной милиции, начальницу трудовых колоний для малолетних преступников и заводского инженера. Все меры были приняты, чтобы лишить людей возможности зачеркнуть имена этих назначенных депутатов. Вдоль коридора сидели военные НКВД; получив бюллетени, я решила зачеркнуть по дороге в другую залу с урной. Не тут-то было. Перед самой дверью прохаживался некто в штатском и сверлил вас глазами.