Дневник. Том 1 - Страница 43

Владимир Васильевич часто вступался за рабочих, указывал на несправедливости. Один тайный доброжелатель шепнул ему по секрету: «Уезжайте отсюда, вас уничтожат, уже решено». В. Акимов сдал дела и уехал.

30 ноября. Я сказала на днях Юрию: «Я не вмешиваюсь в твою жизнь, но как мать я должна оберечь сына; еще сегодня Вася мне сказал: “Папа совсем перестал со мной считаться. Он меня не любит”». И, конечно, Юрию и в голову не может прийти, что сегодня утром, зайдя в церковь, я молилась и за Васю, и за него. За то, чтобы Бог, давший ему дарование, направил его, дал ему возможность сладить с низменными инстинктами и осуществить то, что в нем заложено. [И вдруг и Вася будет такой же? Как часто я думаю о смерти, мечтаю об уходе из жизни, об успокоении.] После этого разговора Юрий 4 дня проработал безвыездно над первым актом, ничего не докончил, он все перебеляет – мания перебелиоза, как это называет Ашкенази, – и уехал в город, очевидно, на два дня.

В Большом театре склонны думать, что он вообще не может кончить оперу, так говорил Кубацкий Гоше, он мне писал на днях. И я уже начинаю сомневаться.

В Союзе композиторов[443], мне сдается, тоже уже ничего не ждут, ему не верят, [зная его беспутную жизнь. Ашкенази на днях спросил меня, передал ли мне Юрий те 300 рублей, которые он ему дал: «Мы боимся, что Юрий тратит деньги на стороне». Оттого, очевидно, и летом, вызвав меня в Союз, Ашкенази мне сказал, что денежные дела он хочет иметь только со мной и выдавать деньги будут только мне. В 46 лет взрослый человек так себя поставил, чтобы тебе никто не верил и не доверял во всех отношениях. Если бы он работал, сочинял, никто бы, и я первая, не поставил бы ему его беспутство в упрек. Ужасно это. И мое положение уж не только фальшиво, но просто чудовищно, когда в глаза мне говорят, осмеливаются говорить подобные вещи]. Что бы я дала, чтобы встать на ноги, ни от кого не зависеть. Но ведь в нашей злополучной стране нет места частной инициативе, нет сбыта, нет никакого матерьяла, нет денег, нет покупателя. Что я могу предпринять? Поступить на службу на 100 рублей в месяц? В 29-м году я раскрашивала материи – теперь это все заглохло. В 18-м году я организовала Кукольный театр. Тогда было время свободное. Театры играли что хотели, не связанные партийным ханжеством, как теперь. Мы ставили «Вертеп» Кузмина, это была наша первая постановка, затем пошли сказки.

А теперь? Агитка, и больше ничего. Партийный елей. Очень смешно, когда видишь воочию, как люди перекрашиваются, меняя оперенье à vue d’óeil[444]. Толстой – но у него это искренно и непосредственно. А вот Брянцев. У него шла «Сандрильона» с очаровательным принцем в белом атласе (играл Зон), «Конек-горбунок»[445] и пр., а потом пошло леветь, углубляться в политику.

Я Брянцева искренно не люблю и не уважаю за глубочайшую фальшь и интриганство. Помню, как он мне сказал в 24-м году, когда я хотела пристроить Кукольный театр в Народный дом и уже договорилась об этом с С. Радловым: «Вы можете там играть и взять ваше имущество из ТЮЗа, но детским театром вы его не назовете». – «Почему же, ведь репертуар остается тем же?» – «Я этого не хочу, а раз я этого не хочу, то мой друг Злата Ионовна (Лилина, жена Зиновьева) этого вам не разрешит». Весь человек в этой фразе. В театре все зиждется на интриге. Куда уж мне. Что же мне придумать, где взять заработок, чтобы у Васи всегда были яйца, масло, молоко? ‹…›[446]

7 декабря. Прочла полкниги Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара»[447] и страдаю физически от отвращения и злобы. Сметь поднять руку на Грибоедова, на Пушкина. А почему нет? (С акцентом.) Мы взрываем Симонов монастырь, «Утоли моя печали», «Николу Большой крест»[448] и т. д. – вы молчите, мы многое еще делаем другое – вы терпите, ну так теперь выкупаем в помоях ваше последнее, вашу первую любовь, вы все стерпите, так вам и надо. Так нам и надо.

да. И это, по-видимому, директива. В фельетоне некоего Свирина об Эйхенбауме и Денисе Давыдове, дав несколько щелчков по Пушкину, автор пишет: «Не пора ли уже забывать традицию великорусского буржуазно-дворянского литературоведения, которое больше ста лет замазывало эту реакционнейшую роль русской патриотической литературы? “Кавказский пленник” – колониальная литература»[450].

Дорвались, распоясались – а почему нет?

Больно мне нестерпимо. Я знаю, Россия восстанет из мертвых, но мне до этого не дожить, и больно, больно. Méntre la guèrra e la vergogna dura.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.