Дневник. Том 1 - Страница 38

5 апреля. Паспортизация ввергла всех в невероятное уныние. Подавленность, отчаяние, стон стоит. Я зашла на днях к Знаменью[404] ко всенощной, пели «Владычице, к тебе припадем», не помню слова, толпа вся запела вполголоса, в полутьме, и мне казалось: это вопль, стон всей России. Рассказывают раздирающие душу случаи. К. Федину доктор Мариинской больницы рассказал следующий факт: работница с восемнадцатилетним рабочим стажем, четверо детей. Муж сослан на 5 лет. Ей не дают паспорта и в десятидневный срок выселяют. Она повесилась, но ее вынули из петли. Тогда она бросилась из пятого этажа. Вся разбилась, но была еще жива и сказала доктору: «Я должна умереть, т. к. тогда детей возьмет государство, а то куда же я с ними денусь».

Самоубийств тьма. Наши газеты пишут о самоубийствах богатых евреев в Германии из-за объявленного Гитлером бойкота[405] – подумаешь, какое мягкосердечие. Негодяи. Но кто негодяи? Плебс, пролетарии; ведь все эти изгнания зависят от жактов. В официальной инструкции (ее читал Старчаков и говорил мне) подлежат выселению лишенцы[406], колхозники, преступный элемент. Но затем председатель жакта получает тайную инструкцию о выявлении сомнительного элемента и классово опасного. У нас председатель некий Иванóв. По-видимому, он из богатых и хозяйственных крестьян Витебской губернии, судя по отцу, который и плотник, и штукатур, и на все руки. Сын, видимо, давно из деревни, служил каким-то инспектором на Ижорском заводе[407] и признавался мне, что т. к. от его инспектированья очень многое зависит, то заинтересованные снабжали его строительным матерьялом чуть ли не бесплатно. И вот этот жулик и в прошлом кулак – теперь председатель жакта. Ему надо выслужиться. Ему представляется, что чем больше он людей потопит, тем сильнее докажет свою благонадежность. И вокруг него такие же и хуже, вроде Наумовой, прачки и профессиональной воровки. По всей вероятности, служит в ГПУ. Доносы были на всех, и самые необоснованные.

17 апреля. Детка моя, я чувствую, что я должна как-то спасти тебя, твою память от исчезновения; неужели может погибнуть, уйти без следа мое дитя, такое лучезарное, такое милое? Беленькая, розовенькая, красоточка моя, что мне сделать для тебя? Не сумела я тебя уберечь, не все сделала, что было надо, и потеряла. Ты сердишься на меня, кошечка моя, я это чувствую. Когда умер папа, я все время чувствовала его близость, тепло его любви. И до сих пор это ощущаю. А ты ушла и не хочешь даже обернуться на свою маму, бедную маму. Я зову тебя, зову, а ты даже не улыбнешься мне в ответ. Как ты лежала мертвая, строгая, спокойная, с лицом жертвы, и укор был на твоем лице. Детка, прости меня, родная, любимая, я ведь так старалась все, все сделать для тебя за всю твою короткую и такую мучительную жизнь. Я бы, кажется, целые дни писала тебе и о тебе. Мысль о тебе уводит меня от жизни, очищает меня от грязной паутины домашних забот и неприятностей. Вся эта пыльная паутина остается где-то вдали, когда я с тобой.

Я шла на кладбище к тебе, воздух был весенний, я закрывала глаза, и мне казалось, что я еду к тебе в St. Germain-en-Laye[408]. Весенний свежий воздух, длина Сены направо, налево холмы la Machine de Bougival[409], вдали, в голубеющей дали, сизый парк St. Germain на горе, и я знаю, что под горой – ты, мой котик. Я так тебя вижу. Помнишь, дедушка Иннокентий Николаев тебя обстриг, я вхожу в сад, дети кричат: «Аленушкина мама, Аленушкина мама», – а ты спряталась за дерево, потом вышла, сияя глазками и краснея. Ты от радости всегда краснела, и как будто сердце у тебя замирало. И такая у тебя была милая круглая головенка. Не могу, не могу. И нету St. Germain, а есть дорога на кладбище.

21 апреля. На днях были у Толстых, случайно, Гаврик играл симфонию, и там Шишковы позвали нас прийти на другой день к ним. Толстой был крайне героически и шовинистически настроен. Восторгался поведением Литвинова в процессе с англичанами[410]. «Такую пощечину англичане получили, так засыпались, как никогда. Никто в мире еще так с ними не разговаривал!» (А вчера уже был обвинительный акт, и гора родила мышь!) Никита, откупоривая бутылки шампанского: «Крестьяне – не пролетариат, и мы хотим из них сделать сельскохозяйственных рабочих». Алексей Николаевич перебивает его: «Люба, крестьяне, мужик – это свинья, это тысячелетнее свинство, за которое мы нынче расплачиваемся». А я как раз принесла Наталье Васильевне сборник песен, выбрав там женскую песню для оперы, чудесную песню «Ах, молодость, молодость, чем и вспомяну тебя»[411]. «Если бы крестьянство, народ было только свинство, не могло бы оно создать таких песен, как нет нигде в мире». – «Это отдельные талантливые личности». Но тут уж все, в особенности Шишков, меня поддержали.

«Вы с Юрием отрицаете все наши достижения из-за того, что еврейских спекулянтов заставляют сдавать золото, что совершенно необходимо делать, т. к. государство нуждается в валюте». И все в таком же роде, и шапками закидаем, и на один японский аэроплан наших десять, мы раздавим, мы покажем etc, etc[412] – еще шампанского.

26 апреля[413]. Да, а Япония отрезала у нас Восточно-Китайскую железную дорогу[414], очевидно не слишком считаясь с этими аэропланами. Ведь у каждого солдата есть голодные отец и мать в деревне, не говоря уж о мобилизации. А кроме того, я думаю, в Кремле как овечий хвост трясутся: а что, как какой-нибудь победоносный военачальник захочет «революцию сделать» и сделаться Наполеоном?

На днях Лиза пришла от Сидоренковых, где была также тетя Варя и еще кое-кто, всё мужики. Пришла и стала громить власть. Вася, ухмыляясь, заметил: «Чего вы, Лиза, ругаетесь, ваша же власть, вы революцию делали, землю брали, помещиков убивали и жгли…»

«Мы делали революцию? Нет, не мы, а вы, все делал высший орган (очевидно, подразумевая высшее сословие). Кто нас поджигал, кто навинчивал, эта Фигнер, где она теперь сидит, мы как были темными, безграмотными дураками, так и остались, все студенты, господа поджигали».

И такая злоба у нее чувствовалась. И она права. И вот Россия без Бога, без хлеба, безжизненная лежит. Наша власть – дьявольская, сатанинская. Вся построенная на лжи, фальшивая, как ни одна другая. Разночинная интеллигенция бежит за ней петушком. Аристократия, высшее дворянство (аристократия духа также) и крестьянство не признали и не пошли за ней. Первые пошли на заводы Renault и Peugeot, стали шоферами[415], а вторые пухнут с голоду и мрут, а в батраки идти не хотят. И кажется мне, что они, как та барыня, что с арапками и собаками бежала от Наполеона, сами не сознавая, делают великое, величайшее дело, которое спасет не только Россию, но и весь мир от фальши и лжи насильственного коммунизма, террора, презрения к человеку, презрения к Духу.

Что может быть бездарнее, безличнее наших правителей? В этом году, чтоб поднять урожайность, выдумали сверхранний сев. Племянница Вари приехала из деревни (около Острова) – там велели посеять уже давно лен и овес. Мужики просили подождать, ссылаясь на знание своей почвы, – не помогло. Засеяли 40 пудов льна, овес – взошло, а потом выпал снег на пол-аршина, мороз – все погибло.

То же рассказывал Юрию Дунаевский о Харьковской губернии.

Гоша никак не может получить паспорта, т. е. права на жизнь, на кусок хлеба. За что? За то ли, что он внук той фон Мекк, которая дала Чайковскому возможность спокойно работать?