Дневник. Том 1 - Страница 37
Во-1-х: Старчаков неглупый, начитанный и достаточно культурный человек. Чего ему радоваться и кого он обманет этими cent mille[393] подписей? Рабочие и мужики знают цену этих резолюций, для западноевропейских рабочих разве?
Во-2-х: Почему Смольный рассердился, заподозрив, что подписи дутые, когда вообще все рабочие подписи дутые?
Один рабочий рассказывал мне как факт следующий случай. На одном митинге выступил рабочий и сказал: «Товарищи, объясните мне, какая разница между крепостным правом и социализмом?» Он несколько раз повторил вопрос; был арестован и расстрелян.
21 февраля. Сейчас новая язва египетская[394] – парилки[395]. Д-р Охотский был ареcтован и просидел 8 дней в парилке [по болтливости своей он рассказывал, что у него есть дареные золотые портсигары и другие ценные вещи. Этого было достаточно, чтобы попасть в парилку. Все у него забрали, а он вернулся с распухшими ногами и лежит]. На него донесли, что у него была своя санатория под Москвой. Следователь страшно грубо с ним обращался. Санатория была у его дальнего родственника. «Это все равно, у вас должно быть золото, у вас большая практика». – «Да, но кто же будет теперь платить мне золотом, когда в торгсине пятирублевый золотой стоит больше ста рублей? Мне не хватает заработка, и я продаю вещи». – «Какие?» – «Шубу жены продал в госторг». – «Почему в госторг?» – «Я старый человек, и мне стыдно идти на рынок продавать шубу». Остальные вопросы были так же нелепы. В комнате в 10 метров было пятьдесят человек, и там же параша, до которой почти невозможно было дойти из-за тесноты. У него за все время не действовал желудок, открылась язва в желудке. Сидели Лапшин, Рожанович, даже Анна Богдановна.
Уж из-за этого одного, из-за этих пыток для вымучивания золота и денег наша власть не имеет никакого будущего.
Была Дюна (Надежда Васильевна) Крандиевская. Рассказывала, как лепила вождей, Буденного, Дыбенко, Семашко. Музей революции[396], заказывая Буденного, просил, чтобы было сходство, но вместе с тем чтобы он был изображен народным героем. У этого народного героя совсем нет черепа, и глуп он и самовлюблен до чрезвычайности. Пришлось лепить его в папахе, чтобы прикрыть отсутствие черепа. Заходили Поповы. У него масса планов, чтобы как-то улучшить свой быт, он в этом отношении упорен и напорист. Там, где Юрий скромно соглашается на 6000, Попов требует 30 000, и прав. Пьянствовал у Гронского и потрясен роскошеством яств и пр.
Не забыть бы рассказ о матери Щекатихиной, о том, как «октябрили» сына Сокольникова, женатого на Щекатихиной, сестре Александры Васильевны, октябрил сам Ленин, опуская ножки новорожденного в большую вазу с шампанским[397]. Жили они в Кремле, икру и прочее привозили бочками. Бабушка как-то в кухне и разговорилась: «Награбили, а теперь и обжираются». Слова донесли, и Mr Сокольников попросил старушку Щекатихину выехать от них, обещая помогать ей деньгами. Никогда больше она не получила от него ни гроша. Жила у Александры Васильевны и сама рассказывала этот факт Василию Порфировичу Тимореву.
5 марта. Россия сейчас похожа на муравейник, разрытый проходящим хулиганом. Люди суетятся, с смертельным ужасом на лицах, их вышвыривают, они бегут куда глаза глядят или бросаются под поезд, в прорубь, вешаются, отравляются. Юрий ел блины у Гаука третьего дня. Там хирург Гессе рассказывал целый ряд случаев самоубийства в связи с паспортизацией[398], которые он мог констатировать в больнице, где служит:
Выдвиженка[399] отравилась сулемой[400]: пока к ней взламывали дверь, она успела выпить яд. Повесилась жена одного профессора. Самого профессора так затравили, что он год тому назад повесился. Теперь его жене не выдали паспорта, и она тоже повесилась!
Какая-то деревенская женщина, вдова с двумя детьми, не получив паспорта, пошла на реку, спихнула сначала детей в прорубь, а затем и сама бросилась (рассказ Маши-молочницы).
Елена Ивановна два дня тому назад, выходя из дому, увидела большую толпу у соседних ворот. Оказалось, человек повесился, не получив паспорта.
Куда деваться человеку, а в особенности женщине с детьми, когда ее выселяют и гонят неизвестно куда за сто верст от больших городов? Куда, к кому, с чем, когда нигде вершка свободного нет? Среди рабочих практикуется так: мужу дают, жене не дают и обратно. Неподалеку от нас семья крестьян. Муж, жена, сын и его жена. Все получили, кроме молодой жены. Ей дан десятидневный срок для выселения.
Тиморевы говорили, что есть такое правило: молодая жена, не служащая и не имеющая детей, не имеет права быть на иждивении своего мужа и подлежит выселению. Люся поэтому в большой тревоге.
Что все это: просто непроходимая глупость или контрреволюционное вредительство, иноземное озорство? Не социалистическое же или тем более коммунистическое строительство, во всяком случае. Над всеми дамоклов меч – Елена Ивановна, Гоша, имя же им легион, и вокруг кишат доносы.
Когда-то я писала, что чувствую встречный ветер истории. Тогда мы неслись в бездну. Теперь мне представляется, что мы уже на дне, и смрад кругом, все свалились друг на друга, кто жив, кто мертв – не разберешь, все копошатся, надеясь куда-то вылезти, не догадываясь, что вылезти некуда, колодец глубок, неба не видно. И вот ползают, отталкивают, сбрасывают слабых, кусают, царапаются, стонут. Ужас, вырывают корки хлеба.
А над все этим благополучная верхушка, подкуп писателей и всех, кто может делать рекламу. За Толстым ухаживают в Москве. Я говорила с Натальей Васильевной по телефону, спрашиваю, видал ли он хозяина (Сталина)? Нет, хозяина не видал, но людей хозяйских видел, все за ним ухаживали, в особенности те, которые держат нос по ветру. Куйбышев, прослушав «Петра», сказал Гронскому: «Не занимай его политическими статьями, оставь его в покое, ему надо писать “Петра”». К сожалению, Алексей Николаевич все же написал в «Известиях» статью «Драматургическая Олимпиaдa»[401]. Увы, когда он хочет говорить политически выдержанные слова, получаются сапоги всмятку.
У Г. Попова мания – его необеспеченность. Ему не хочется халтурить, а терпеть лишения тоже неприятно. Он их натерпелся до отказа. В Москве он с Шебалиным (кажется, по совету Толстого и Гронского) решили написать письмо Сталину, прося дать возможность хотя бы пятерым композиторам, лучшим, жить безбедно и работать над крупными формами, он сам, Шебалин, Мясковский, Шапорин и Шостакович. Я обиделась за Щербачева, но Попов не находит его достаточно передовым. Мне это глубоко противно. Гоша без места, Дося Соложенко арестован, а Юрий пальцем о палец не хочет двинуть. [Я все забываю, что ведь он не Человек. Он только сухая оболочка своего дарования.] Я сама ездила к Пешковой по делу Игоря.
Письмо Лизе от ее брата Омельяна Линченко из Пирятина Полтавской губернии от 28.II.33 г.: «Ты ище списуешь, что ты деньги мне можешь выслать, – деньги мене не нужны, бо в нас за деньги нечого неможно достать. У нас хлеба на рынку совсем не видать, стакан мучники стоит 3 р., стакан пшена 3 р., 10 штук картопли 3 р., даже одна мануха стоит 20 р. У нас третья часть людей пухлых от голода, свирепствует сильно тиф. У нас умирают по двадцать душ у день. У нас сильна кража, крадут лошадей, коров, свиней, киз даже режут и идят, а на рынку однимают один у одного. Ето все я пишу тоби подробно»[402].
18 марта. За что мне такое горе, за что, за что, за что; зачем взять у меня мою девочку, мое счастье, все мое счастье, мою радость, мое солнце, – все, все, заменившую мне все счастье, которое бывает у других женщин? Аленушка, моя жизнь, дававшая мне такую любовь, которая награждала меня за весь жизненный обман, чудовищный обман, за всю ту веру, которую я принесла в жизнь. Деточка моя, родная моя, тебя замучили, умучили. Мать, у которой ребенок, должна забыть все остальное, должна анестезировать свое сердце, уйти куда-то от всего, а я, подлая, больше думала о своих страданиях, т. е. не думала, конечно, а просто безумно, до физической боли страдала тогда, в Петрозаводске, когда родилась моя Алена. Poor little Alone[403] – так она себя называла – poor little Alone, деточка моя, деточка моя. Нет моих сил писать, нет моих сил жить без тебя, мой ребенок золотой. «Мусенька, ты лучше всех, всех на свете», – сказала она мне накануне смерти.