Дневник. Том 1 - Страница 36

В нашей разрисовочной мастерской перед этим было собрание художниц для того, чтобы обсудить, как декорировать к праздникам окна. Я взялась с Лидией Алексеевной Тарновской сделать плакат, изображающий строительство России. Все захохотали. «СССР», – поправилась я. 4-го пришел в мастерскую милиционер и сказал: «Если 5 ноября к вечеру окна не будут декорированы, 100 рублей штрафа». Вот это организованность!

Но зато каждое окно каждого магазина было декорировано, но как! В одной парикмахерской стоял восковой декольтированный бюст дамы с чудными ресницами, задрапированный в малиновую ткань, а у подножия бюста – портрет Ленина. Портреты Ленина и Сталина, окруженные бумажными красными лентами и суррогатным кофе и сухим квасом, пустыми коробками из-под конфет в бесконечных вариациях. В каждом даже подвальном окне – портрет или бюст, и везде гофрированная папиросная красная бумага. Кое-где висело даже мясо! Но мясо выдается теперь по каким-то индустриальным карточкам, которых ни у кого нет. Приезжал Федор. Продал нам мешок картошки за 60 рублей и купил на рынке три буханки хлеба и три булки за 45 рублей. Весной обещали уменьшить контрактацию[383] картошки, а теперь у единоличников отбирают по 100, по 80 пудов. Колхозники же (12 хозяев) сдали 450 пудов. Хлеба же Федор получит на год за свою летнюю работу 3 пуда!!!

Что это такое? Глупость или предательство?

Убит жизненный нерв, и 15 лет Россия умирает, сейчас болезнь обостряется и переходит в скоротечную. Умрем или воскреснем? Как я верю в возрождение! Как я чувствую скрытые творческие потенции, как Россия зацветет и с каким ужасом будет вспоминать эти годы безумного эксперимента. Приедет наше заграничное юношество, образованное, подкованное к борьбе за новую Россию, за свою родину. У них там помнят, что есть родина, а Вася мне говорит: «Мама, ты обыватель с улицы Коммунаров, ты должна наконец понять, что Родины нет». Но он еще не очень убежден в этом, он больше с педагогической точки зрения это говорит, чтобы перевоспитать меня да и подразнить. А другие убеждены, дураки[384].

Заходила вчера поздравить именинника Кузьму Сергеевича. «Ну вот, справили пятнадцатую голодовщину». За ним сейчас усиленно стали ухаживать и обещают выпустить за границу с женой и Аленой. Теперь, когда, может быть, это уже поздно для его здоровья. А в прошлом году отказали или предлагали ехать одному, оставив М.Ф. заложницей.

А собственная моя жизнь мне так очертела, что я ничего бы не имела против заболеть сыпняком.

Когда в 29-м году весной у меня случился припадок грудной жабы и несколько дней положение мое было очень опасно, Юрий уехал с Капустиной в Сестрорецк, за что его потом ругала Рашевская. Теперь он был болен. Ухаживала я за ним днем и ночью, за ночь первые три дня он будил меня раза по три, надо было менять белье и т. д. [В результате, когда он стал поправляться, начался дикий крик на меня.] А Богданов-Березовский состоит на ролях Лепорелло[385] – приносит письма от возлюбленной [и когда нужно, уступает свою комнату. Я в этом убедилась на этих днях. Мне отвратительна моя роль какой-то бедной родственницы, в которую меня ставит Юрий. Я молчу, стиснув зубы]. Я себя чувствую верблюдом, который под тяжестью своих горбов валится на землю. Моя гравюра «Одиночество» аллегорична. Я именно такой упавший верблюд. И все же я мечтаю. Мечтаю о свободе, об Италии. Господи, Господи, спаси Россию и меня с ней вместе.

21 ноября. Вчера возвращалась из города в переполненном вагоне. Я пришла рано, так что сидела. Поезд опоздал с отправлением, и народу набилось несметное количество. В проходах, у окон стояли в 4 ряда, площадка и проход у дверей была полна молодежью, слышалось веселое ржанье и визги девиц. «А ну-ка, нажмем, напрем, раз, два – сильно нажимай», – и всей оравой они со смехом нажимали толпу в вагон. Женский голос рассказывает: «Сегодня один парень, молодой, комсомолец, спрыгнул с поезда с другой стороны, а в это время на него поезд из Павловска налетел, ну и смолол его, молодой парень был…» Мужские голоса в ответ: «Царство небесное, гы-гы-гы, вечная память, осиновый кол ему в глотку, ха-ха-ха, сам гол, во рту кол, с колом лежать легче, туда ему и дорога, нечего прыгать куда не надо!»

Я слушала и вспоминала Уэллса «Машину времени»[386]. У меня все время ощущение, что мы, люди, выросшие в XX веке, попали на машине времени, летящей вспять, в XVII век [русский, не французский], и мучительно жить с нашей утончившейся эпидермой, с нашими нервами среди уклада и привычек трех столетий тому назад. Мучительно и больно. [Больно мне жить вообще. Я предполагаю, что у Юрия или новый роман, или обострившийся старый, и это очень печально. Как всегда в этих случаях, у него приостанавливается творчество, он не работает, делается зол, ненавидит меня всеми фибрами души.] Человек выворачивается шкурой наизнанку, виден голый зверь, la bête humaine[387]. Зрелище некрасивое. И обидно, что время проходит, лучшее время для творчества. В конце мая Юрий сдал симфонию, Коутс репетировал, в октябре ее премировали, в январе она должна идти, в течение года он за нее получал деньги, и что же, оказывается: он ее недоинструментовал! Мне этого не понять, и я не знаю, чем это объяснить. Вероятно, неврастенией или каким-то внутренним пороком, которым и объясняется его непродуктивность. Кажется, в 20-м году он начал романс «Воспоминание» (слова Пушкина), в основу романса легла его консерваторская фуга. Романс замечательный, и по сю пору не кончен[388]. А «Куликово поле»? Как это можно? Такое свое создание, такое выношенное, любимое, как симфония, и полгода оставлять половину финала неоконченным. Мне это физически больно, но я беспомощна.

У него просили симфонию в Киев, прислали деньги в библиотеку для переписки, он так и не дает. Я осторожно спросила, не отвезти ли мне партитуру, чтобы дать в переписку. Юрий разразился криками, что у него давно было бы исправлено, если бы я не похитила (конечно, ложь) у него красных чернил! Нет такого другого композитора, который так был бы ужасно обставлен, как он, и т. д. Я ему купила большую банку красных чернил, но дело не продвинулось. [До чего бы я хотела с ним развестись, иметь возможность пожить с детьми на свои средства и не видеть больше Юрия. Пускай себе гибнет на здоровье по собственному усмотрению, так жить больше не под силу.]

Жизнь сейчас так ужасна, так тяжела матерьяльно, что хотелось бы хоть крупицу тепла дома, в семье, видеть хоть крошечное участие.

Летом, в июле, я решила сбежать на несколько дней из дому. В заговоре были Аленушка и Лиза. Сказав Юрию и Васе, что я еду в город дня на два, я пошла якобы на вокзал. Затем задними ходами пробралась в комнату Елены Ивановны. Сама она была на юге, в отпуску. Лиза присылала мне с Аленой еду, и я проблаженствовала дня три. Аленушка приходила, мы с ней веселились, побег мой был окружен тайной, она была заговорщицей, что делало игру вдвойне интересной. [Занимались шарадами, на которые она была великий мастер.]

17 февраля. Старчаков зашел утром (он тоже ищет мне otophane[389]) и очень хвалился тем, как они («Известия») ловко устроили первые из всех газет привет колхозному съезду[390] от всех заводов: собрали сто тысяч подписей и послали в Москву. Все это делалось тайно. Напечатали листовку, распространили ее (с ведома Угарова), организовали везде летучие митинги и собрали подписи. Старчаков был очень этим доволен, чувствовался спорт журналиста. Кто-то все-таки что-то донес в Смольный[391], там подняли историю, что все это bluff[392], что никаких подписей не было, но после расследования оказалось, что все было сделано подлинно, и история улеглась.