Дневник. Том 1 - Страница 35
Дом в Москве на Спиридоновке[373] и Горки, подмосковная[374]. Хозяйство – полная чаша. Юрий там бывает почти в каждый свой приезд в Москву. Ведает всем Крючков, хорошо мне знакомый по Театральному отделу[375]. Он стал толст и противен, рыбьи глаза на свиной морде, говорит Юрий. Он спаивает всех, в том числе и сына Горького Макса, подсовывает ему подозрительных девушек. Вообще разлагает для устранения его влияния на отца. Разлагаются все, пьют неимоверно, околачиваются Ирина Щеголева и Муся Малаховская, Паша Сухотин вдрызг пьяный и ГПУ, ГПУ. Ягода ухаживает за женой Макса Тимошей, Агранов; какой-то тип все время сидит у двери. (Н. Радлов рассказывал.) Крючков как-то был очень недоволен и жаловался Н.В.: «Беспорядок у нас пошел. Сегодня без моего ведома приехал автомобиль». А в автомобиле был гэпэушник Агранов, привезший какого-то писателя. Весь этот народ, дорвавшийся до хороших хлебов, безобразничает. Там дома печется хлеб и в изобилии подаются чудные белые булочки к чаю. Крючков начинает ими перекидываться с кем-то. Булочки летят на пол. Горький молча встает, подымает булку, садится на свое место и молча барабанит пальцами по столу, признак неудовольствия. Было много ананасов, консервов, дамы стали надевать их в виде браслетов и т. д.
Как-то Макс повез Юрия кататься на машине и заехал за какой-то дамой, молодой и интересной, очень нарядной, оказалось – следователь ГПУ, и очень строгий. После катанья вернулись в Горки, и был им подан чай. Ирина Щеголева заявила, что очень проголодалась, и был сервирован ужин со всякими яствами и жареным поросенком. Через несколько дней в Клину Юрий на рынке видел таких поросят, продававшихся по 250 рублей штука.
Горький верит в Крючкова, т. к. тот блестяще устраивает его матерьяльные дела, и ему кажется, что без Крючкова он погибнет. А тот устраивает охрану, муссирует слухи о каких-то покушениях. Кому нужно убивать Горького? Та жизнь, которую он ведет здесь, хуже всякой смерти для его будущей биографии. Нижний Новгород переименован в Горький[376], и Горький это стерпел. Низко же для этого нужно опуститься.
Мария Федоровна Андреева живет в клоповнике и обратилась к Горькому с просьбой о квартире. Тот велел Крючкову дать ей ордер на квартиру в Доме Советов. Крючков же дал ордер кому-то другому [своим родным], Горький узнал об этом на другой год. Когда той же М.Ф. понадобилось ехать лечиться на Кавказ, Горький сказал Крючкову: «Дайте ей побольше денег», – Крючков дал М.Ф. 500 рублей, сумма по теперешним временам смехотворная. Крючков, бывший любовник М.Ф., человек, которого она вывела в люди, вывезла за границу. Тогда, когда она стояла во главе Театрального отдела, Крючков заведовал делами отдела, и мне постоянно приходилось с ним сталкиваться по поводу организуемого мной Кукольного театра. Надо было мое упорство, чтобы добиваться от него чего-либо. С Е. А. Янсон же делалась истерика.
В 19-м году, когда я создавала Кукольный театр, по всем делам надо было обращаться к Крючкову. Мне нужен был матерьял для кукольных костюмов. Обратилась к Крючкову: «Зачем вам матерьял, вас пять женщин, режьте свои юбки», – сказал Крючков. Когда мне что-нибудь было от него нужно, я приходила три дня подряд, на третий добивалась своего. Крючков говорил: «Хорошо, хорошо», – и подписывал нужные бумаги. Тогда ему было лет 30 – 28 на вид, свеженький, курчавый, румяный, с жемчужными зубами, он пленил стареющую Марию Федоровну. Так они и уехали за границу, Мария Федоровна с ним, а Горький с баронессой Будберг, рожденной графиней Бенкендорф. Непролетарские вкусы у него по части женщин.
А Мария Федоровна большая умница, и с ней было приятно иметь дело.
Как мало надо для моего счастья: Юрий в Москве, нет враждебной насыщенности в воздухе. Вася уехал к товарищу, где и ночует, и я могу сидеть одна в столовой за своим бюро, тихо и уютно. Могу писать. Как я люблю вещи, книги, каждая вещь где-то найдена, облюбована. Книги в бюро, привезенные из разных стран, с римских толкучек и парижских quais de la Seine[377]. И так тихо на душе. Если бы вся жизнь могла быть такой, можно было бы забывать о том грозном надвинувшемся на нас голоде, который заполнил все мысли всех обывателей. Мне кажется, что голод – фигура какая-то вроде смерти, как ее рисует Дюрер, но лицо еще не голый череп, а желтое, обтянутое сухой страшной кожей, пришла и встала над всей Россией, и так как к недоеданию привыкли, то терпят все и будут терпеть до смерти. А почему голод, почему ничего нет, убей меня Бог, не понимаю. Нет в продаже ничего – нет обуви, обоев, иголок, почтовой бумаги, материй каких бы то ни было, галош, продуктов, вообще ничего.
30 сентября. Очень хорошо прошли мои именины. Давно мне не было так приятно, уютно и хорошо. Были все люди, в любви или расположении которых мне не приходится сомневаться. И я их всех люблю, в разной степени, конечно. Наташа Данько, совершенно исключительный человек, крупный человек, несчастный, я думаю, с той же грызущей спартанской лисой. Елена Яковлевна – та не молчит, и та, конечно, не так глубока и крупна, как Наташа. Когда так долго знаешь людей, вся жизнь их развертывается как кинематографическая лента. И так мне хочется записать иногда целые такие жизни, прошедшие на моих глазах. Были Дешевовы, Кочуров, Ксения Михайловна <Кочурова>, Елена Ивановна, Поповы.
Вечер закончился совсем как во французских романах: одна из дам уехала на свидание с мужем другой (с ведома жены), которая, в свою очередь, отправилась тоже на свидание, я же должна говорить, что она ночует у меня. «Il faut que jeunesse se passe»[378], – говорю я им.
12 ноября. Увы, счастье Е.И. кончилось очень быстро. Говорят, что она так ревновала своего героя и так бестактно себя вела, что совсем отвратила его от себя, и ее попросили уехать от них. Это ужасно. И как она могла вообще его полюбить, а полюбивши – остаться жить у них! Мне ее психология непонятна.
15 ноября. А вот и сыпняк! В Ленинграде освобождают все больницы под сыпнотифозных больных. Я спросила сегодня у д-ра Лапшина, какие круги обывателей страдают главным образом, оказывается, домашние хозяйки и колхозники! Он рассказывал, что власти очень обеспокоены эпидемией главным образом потому, что политически это очень уж зазорно. Я же все время вспоминаю басню La Fontaine’а «Le Serpent et sa queue»[379] и вижу, что мы уже свалились в ту пропасть, куда хвост завел нас.
Перед праздниками я несколько дней подряд ездила в город, поездки действуют на меня потрясающе. Сесть в вагон, вернее попасть в вагон, надо с бою, люди кидаются на абордаж с звериными лицами и ухватками, кулаками отпихивают друг друга, лезут по трое сразу, сталкивают под колеса, я часто не попадаю в поезд, т. к. жду, пока это зверье влезет. Иногда еду в Павловск[380], чтобы обратно ехать спокойно. Дикое поле[381], вся Россия превратилась в огромное опустошенное Дикое поле, зарастающее бурьяном. В городе приходится ходить все время пешком, в трамваи попадать нет возможности, висят по пять, по восемь человек на каждой подножке. Перед праздниками везде стояли огромнейшие очереди – за чем? Выдавали, чтобы разговеться, на первую категорию одну банку консервов, на вторую полкило селедок, на детские карточки небольшую курицу и сколько-то грамм масла. А т. к. мы живем за городом, то Юрию карточек на иждивенцев не выдают! В нашем закрытом распределителе[382] выдавали по полкилограмма яблок и по одному килограмму винограда, очередь была огромная, один знакомый заметил, что обалдение человеческое дошло до огромных размеров.