Дневник. Том 1 - Страница 28

А под шум всякой этой ерунды история с Р.П., а еще анекдот с Палладой. Оттолкнуться бы от этого берега и уплыть, уплыть туда, где живое солнце светит.

Надоело, надоело все, надоел Юрий, надоела зависимость от него.

Была на днях в городе и внимательно рассматривала толпу на Невском, повсюду. Это не народ, не пролетариат, а просто чернь, populace[293], драная, голодная, больная чернь. Ни одного свежего, здорового лица. Ни одного приветливого, веселого. И я смотрю на себя в зеркало и вижу желтое осунувшееся лицо, синяки под глазами и голодное выражение, одним словом, лицо, как у всей толпы. Такое же лицо и у моего бедного Васяты. Я ужасно за него боюсь.

Очереди в городе до ночи. Я шла около 8 часов где-то в конце Литейной – дождь, грязь; длиннейший хвост, одна женщина уходит из очереди, говоря: «Второй день за мясом стой, кровью это мясо обольется».

Ужасно чувствовать себя мышью.

9 октября. Я устаю. С 8 утра кипячу, развожу примус, варю, чищу, мою, подметаю, и так до 5, потом играю с Аленой, варю ужин, укладываю спать и падаю в кресло, свертываюсь калачиком – только бы заснуть. Холодно. От усталости иногда окунаюсь в XVIII век, читаю de Lignes’a, а вчера просидела до 3 часов ночи над «Рокамболем»[294]. Замерзла так, что еле встала.

У меня теперь впечатления только «очередные». В городе получать что-либо в кооперативе – это один из кругов ада. Бедный Данте этого не предугадал. В последний раз я пробыла ровнехонько 1½ часа в магазине, чтоб получить ½ французской булки за 13 коп. (на 2 детей за 1 день), 200 гр. маргарину и 3 кг сахару! Надо встать в очередь к кассе (предварительно обойдя все отделы, чтобы узнать, что дают). Заплатив и получив талоны, – очередь у хлеба, очередь у маргарина, очередь у сахара. Все злы, измучены. Проходил пьяный – начали издеваться. За мной стоял мужичок. «Эх, – говорит, – ведь с тоски. Тоска, такая тоска, чем же душу-то развеселить, надо же чем-нибудь, вот и пьешь». А как пьют. Так мне жаль, что нету у меня аппарата – сфотографировать очереди у Центроспирта[295]. Живой Гойя. Распухшие лица, беззубые, калеки, ободранные старые женщины, пьяные – страшно смотреть. И все, верно, тоже с тоски. У всех людей, в особенности крестьян, уничтожена, выхвачена почва из-под ног, в буквальном смысле; что же им остается делать? Паша, Аннушкина сестра, рассказывала, что у них мужики сена не убирали. Не к чему, говорят. Я абсолютно не умею обращаться с современными людьми. Как попробую, так и нарываюсь на жульство. В июне получила заказ на раскраску костюмов к «Золотому веку»[296], рекомендовала меня Янишевскому Ходасевич. Красок, брильянтовой насыпи не оказалось в продаже, т. к. все частные предприятия закрыли. «Кубуч»[297] обещал мне их сделать, но тянул это целое лето. Я ездила в город без конца, хлопотала, наконец обещали сдать мне 3 или 4 октября. Я сообщила Плешакову. 4-го покупаю краски, прихожу в костюмерную – Плешаков уже передал заказ своему закройщику, якобы он боялся, что я совсем не приду. Передал тогда, когда узнал от меня, что краски появятся в продажу по моему настоянию. Плешаков – коммунист, активист, в прошлом, говорят, белый офицер, только что съел Янишевского, вообще сволочь. Как много их расплодилось.

Я подала заявление помощнику директора Государственных театров Лохотину (бывший кладовщик). Но как с ними бороться? Схлестнуться – неплохое выражение.

Была у Якуниной. Вот уж une femme courageuse[298]. Одна с ребенком и выбивается, выплывает на поверхность. А Левин – по суду – дает на девочку 50 рублей. Тоже… Молодчина она. И не сдается, и духом не падает, и виду не подает, как ей трудно.

11 октября. Единственное мое развлечение, когда я готовлю обед или стираю, это философствовать или мечтать. Помню, в Париже какие блестящие планы я создавала за стиркой Алениного белья. Бодливой корове бог рог не дает.

Рубила капусту для пирога. Неподатливые листья падали на пол, сечка мельчила остальные – коммунизм с нами делает то же самое; мы все время равняемся по низшему, по мелкому: чуть крупный лист – сечка его пополам. И все мельче и мельче рубится капуста. Также и мясорубка.

У нас расстреливают в спину, в затылок, чуть ли не в упор. Можно ли выдумать более подлую казнь, более подлый народ? Меня начинает искренно возмущать, когда во всех бедах обвиняют правительство, большевиков. Народ подлый, а не правительство, и, пожалуй, никакое другое правительство не сумело бы согнуть в такой бараний рог все звериные инстинкты. Я помню этот звериный оскал у мужика при дележке покосов.

До октября, вернее, до середины сентября, хоть все было дорого, но были деньги. А потом деньги пропали. В учреждениях задерживают, в Драмсоюзе задерживают, банки не дают. У меня мучительный ужас: как прокормить детей, чем? Я стала брать конину, но и она не очень дешева – 3 рубля кило. Ой, тоска какая. Единственное счастье – сон. Хотелось бы наесться верона-ла и проспать несколько дней – а Die Pflicht[299], как говорил папа. Папа, па-па. 9-го я служила панихиду в день его смерти. 18 лет прошло с тех пор, и как будто сейчас это все. Мое мучительное путешествие из Рима, встреча с Сашей на Смоленском вокзале, папа в гробу, его худые бледные руки. Боже мой, до чего я его любила и люблю. И до сих пор не могу примириться с его смертью. Как бы он любил моих детей. Какое бы счастье было иметь его около себя. Дорогой мой, дорогой папочка. Невесело он прожил свою жизнь. И теперь так же страдает Саша. Мы, дети, его обожали, он это чувствовал, знал.

13 октября. Обидно, что я пишу дневник только в тяжелые полосы своей жизни. В Париже за все самое лучшее, веселое, милое время, 25-й, 26-й год, я не написала ни строчки. Rue Jules Chaplаin[300], встреча с Петтинато, дружба с ним, Оля Плазовская в одном доме со мной, Божеряновы, театры – несмотря на массу работы, как было хорошо, даже молодо и весело. Постоянные заказы, веселая работа с Ниной Гойер, дружба с Потемкиными, Мontparnasse[301]. И ни строчки за это время, подлая, не написала. Но я так хорошо помню это время. Дети были здоровы. И все оборвалось с приездом Юрия. Пришлось бросить работу на три недели, и этим потерялась нить. Он загонял меня по Парижу, а мне надо было лежать. Я стала болеть. 21 октября 26-го года умер скоропостижно Потемкин, внутренно умерла Любовь Дмитриевна. Я легла в больницу и вышла оттуда разбитым человеком. И пошло. Болезнь за болезнью. И что дальше? Выкарабкаемся или нет? Сейчас хуже, чем в 18-м году, нету тех сил. Разве бы я смогла теперь, как в 21-м году, вести хозяйство, топить русскую печь, кормить новорожденную Алену и писать по ночам декорации в Театре и еще на фоне увлечений Юрия! Никак. У меня сейчас только хозяйство без прислуги и больная Алена, и я чувствую, как с каждым днем мне все труднее и труднее. Прямо кляча. И досадно и обидно.

21 октября. Четыре года уже, как умер Потемкин. Что-то с Л.Д.? Вечером, когда дети угомонились, читала «Climats» André Maurois[302]. Какая милая книга. И как в наши звериные времена странно читать такие вещи. Ни ужасов, ни самосудов. Благородные люди, большие чувства, а не физиология. Так будут у нас писать через лет 15. В 12 часов ночи ко мне постучала соседка Елена Ивановна Плен. Елену Ивановну Плен арестовали. Я потом сидела до трех.

23 октября. Жуткое ощущение щупальцев спрута, от которых не уйти. И мы маленькие, маленькие мыши. Если бы просто мыши, тогда не беда. Но у этих мышей душа, Дух. Грех против Духа Святого. Жизни мышья беготня[303]. И каково это существовать этой жалкой мыши с человеческой Божественной душой? У меня с тех пор все из рук валится, как подумаю о Елене Ивановне.