Дневник. Том 1 - Страница 21

Скучно, скучно, скучно. В театрах трюки, трюки без конца за полным отсутствием дарований. И кто когда будет помнить эти конструкции, хождение колесом, кинофикацию, радиофикацию и прочую ерунду. А раз посмотревши Шаляпина, не забудешь во всю жизнь. Или Монахова в «Дон Карлосе»[219]. У меня так и звучит его голос в ушах: «Она всегда мечтательна была». Какой Филипп! А по полу он ходит или по лестнице – кому какое дело. Ерунда. Все от непомерной тоски и бездарности. Бездарность без конца и края. А Моисси!

Как выскочить из этой тоски, что сделать, как освободиться от Юрия? Почему я не фон Мекк?

30 января. Последнее время Юрий каждый день объясняется мне в ненависти. Он ходит, как зверь в клетке, и ненавидит меня всеми фибрами души. Третьего дня я была в своей комнате, я вообще избегаю всякой встречи с ним. Он вошел и начал, как всегда, с денег. Денег нет, слишком много тратим, Васиным учительницам надо отказать и т. п. Я подсчитала все, что получила от него, выходит что-то мало, но ведь это только предлог, предлог, чтобы довести меня до белого каленья. И начинается: «Уезжай за границу, я тебя ненавижу, я не ручаюсь за себя, я тебя убью, я тебя выселю. Мое дарование погибает, меня семья гнетет. У меня за пять месяцев ни одной мысли».

Он меня убьет, – выселит! Я сказала раз и навсегда, что больше никуда не поеду, а что его я уже 5 лет умоляю уехать. Почему он не уезжает? Увы, ему просто жаль барской обстановки, рамки и больше ничего.

Надо заработка, денег, чтобы освободиться от него, расстаться как можно скорее. Эта грызня – это ужас. Это то, чего я не переношу органически. Бог послал мне Аннушку, которая все понимает и все чувствует. С ней, с Аленой, так легко. А Вася по тяжеловесности вроде отца.

Юрий не умеет, не может работать, заставить себя.

Сегодня была у Белкиных, и Валентина Андреевна Щеголева рассказывала, как воспитывался ее сын. Вся ее жизнь была посвящена ему. Читали, занимались, работали вместе. Как я ей завидую. Вот уж 11 лет, как я служу, работаю или ищу работы, и дети между прочим. Как это больно, и как для Васи необходим постоянный педагог, постоянный уход и присмотр. Он мало развит, ничем не интересуется длительно, малейшая трудность, преграда останавливает его. Юрий не интересуется детьми никак. Пришлось бросить уроки музыки. Необходимо бы учить Васю рисованию. У него есть способности, но я чувствую в его мозгу какую-то задвижку, какое-то нежелание додумать до конца, даже просто подумать. Я объясняю себе это болезнью, гландами. И быть так беспомощной. Сегодня я чуть приободрилась, т. к. начинают оформляться мои мечты о кустарной артели, это раз, а второе – Лишину, кажется, прельщает мысль поставить «Трех апельсинов»[220]. Мне так хочется поработать с куклами, и все же это что-то даст и я съезжу к маме.

29 июля. Царское Село[221]. A new leaf[222] моей жизни. Опять новая страница. Наконец моя семейная жизнь ликвидирована окончательно, раз навсегда. 17 июля Юрий приехал как-то очень загадочно из Бердянска, куда уехал всего 6 июля, и с очень сконфуженным видом заявил, что хочет развестись.

Я: Пожалуйста, моего голоса ведь при этом не нужно.

Он: Я знаю, но я хотел предупредить.

Я: Прекрасно. Я теперь вывезу мебель, обстановку…

Он: С какой же стати, я привык к этим вещам, мне они нужны, мы тогда перейдем на алименты, ты рубишь сама сук, на котором сидишь.

Я: Мне кажется, что вернее – ты сам уже срубил сук, на котором сидел в течение пятнадцати лет.

Он: Я приехал с предложением дружбы, а ты отвечаешь мелочностью – и т. д.

Мне нравится этот разговор о дружбе. Вытребовав нас из-за границы, он на Варшавском вокзале не подал мне руки, не поздоровался. А потом и пошло. А что я ему сделала? При первом же его увлечении я сказала: «Уходи, женись, только оставь меня одну, – в покое». А он мне ответил: «Начхать мне на все, мне важна только музыка. Уеду тогда, когда мне это будет удобно».

Я бежала в Париж. Оставила ему и Канавиной всю обстановку, билась, пока не разбилась, Юрий вытребовал детей, т. к. посылка денег была запрещена. Мы вернулись, дети сразу же ему надоели, и он сознавался, что издали он ими гораздо больше интересуется. Всю зиму он ходил по всяким знакомым и жаловался, что семья мешает ему работать. Жаловался Л. Николаеву, Юдиной, Кушнареву и еще очень многим. Он создал такую домашнюю обстановку, что хотелось бежать опять, но куда? По-видимому, Юрий надеялся, что я уеду с детьми в Дорогобуж, не выдержав такого мучения, а он опять заживет чудесно с Капустиной. Но je n’ai pas marché[223]. Я теперь анестезирована и перебралась со всем своим скарбом в Детское Село. Я чувствую себя здесь у себя, хочется создать уют, теплоту жизни. Меня Юрий как-то поражает своим вкусом. Его жены – мещанки и по происхождению, и по вкусам, по моральному облику. Самый низ, то общество, которое мы смотрели в водевилях. Папаша Канавин со своим красным носом, известный в Петрозаводске тем, что виртуозно отливает спирт из запечатанных бутылок и торгует этим спиртом. А вся компания Солнышковых? И в такой среде Юрий чувствует себя как дома. Про Капустину Петров мне сказал: «Очень мещаниста, совсем некультурна, небездарна, но лишена всякого сценического обаяния; когда Капустина на сцене – неприятно. Очень цепкая. Нам никому не понятно это увлечение». Мне иногда кажется, что это влияние того круга, в котором он вырос. Его тянет к мещанам.

Я очень боюсь, что его дарование заглохнет. Все-таки нельзя безнаказанно руководиться всегда и во всем одной физиологией. Толстые говорят, что все, особенно мужчины, возмущены всей этой историей. Мне же сейчас много легче, словно гора упала с плеч. И так хочется устроить себе какой-то заработок, чтоб не зависеть.

И как хорошо здесь, в Царском. Как все красиво – парки, озера, дворцы, домики, очаровательные особнячки, дух Пушкина. И после озлобленного Ленинграда с его зверскими трамваями – благодушное настроение Детского, доброжелательные соседи, милые Толстые. Что бы кто ни говорил, я люблю А.Н. и ее также. Уж очень он красочен и талантлив. Сейчас я хохотала до слез. Ночь, тишина. Пьяный идет по улице и старается как можно вернее спеть «Как сегодня день ненастный, нельзя в поле, в поле да работать»[224]. Это ему не удается. Его тенор сбивается то на фальцет, то на бас, и совсем неожиданно пьяниссимо переходит в фортиссимо. Против нашего дома он встречает приятеля, а может статься, они и не знакомы, но встречный, тоже пьяный, начинает ему подпевать. Первый сердится, но затем покоряется и только подпевает, но как! Второй уверенно и фальшиво все громче и громче поет баритоном, а голос первого взвивается фальцетом и летает сам по себе. Второй сердится: «Что ты врешь!» Они уже орут во все горло и, видя, что дальше идти некуда, замолкают внезапно. Я открыла форточку, и слезы градом текли от смеха. Потом второй стал читать какие-то трогательные стихи, и они ушли.

Юрий предлагает дружбу с опозданием на 8 лет. А как мы уезжали из Петербурга! 18 мая должны были приехать извозчики, чтобы забрать последние вещи. Утром моросило, и извозчики запоздали. Денег дома не было. Накануне я с болью в сердце продала мамино трюмо, чтобы послать Леле деньги, отдать долг, т. к. деньги дал мне Федя. Когда извозчики приехали, часов в 10 утра, Юрий уже ушел в Большой драматический театр, и Вася ему звонил туда, чтобы сказать, что деньги необходимы. Он должен был получить их в Драмсоюзе[225]. Извозчики уезжают. Мы с детьми в пустой квартире ждем денег. В 4 часа, меня не было при этом, Юрий звонит Васе, что опоздал в Союз и денег нет. И вешает трубку. Мы ждем, время идет, 5 часов, 6 – мы звоним во все театры, Юрия нигде нет, дети голодные, и надо где-то ночевать. Звоню Ксении Михайловне <Кочуровой>, она предлагает мне 20 рублей, и я, отправив детей на вокзал с Юлией Андреевной <Тиморевой> с 5 рублями, чтобы покормить детей там, еду к Раздольским. Около 7 часов туда звонит Юрий с упреком, зачем уехали без него и увезли книжный шкаф (Васи Яковлева!). Когда я ему сказала, что уже 7 часов вечера, он не хотел верить – очевидно, время на любовном rendez-vous[226] прошло быстро и он о детях и не вспомнил. И было время еще догнать их на вокзале, он и этого не сделал. Так я уехала из своего гнезда, с такой любовью когда-то устроенного. Было больно. Меня и Петтинато всегда попрекал сентиментальностью.