Дневник горожанки - Страница 6

…Юре Чибизову из Челябинской области 20 лет. Он пока не встает – лежит, укрытый одеялом до подбородка. Стесняется. Ранен, как и остальные, в Аргунском ущелье. Говорит, шел по тропинке замыкающим. Взорвалась граната. Те, что шли впереди – погибли. Юре сделали полостную операцию, пострадали также руки, ноги… Но – выжил.

Призванный на срочную службу, Юра прослужил всего полгода, после чего их экипировали и отправили в Чечню.

– Первые впечатления какие были?

– Как-то не верилось… Все непонятно, странно…

– А местное население как к вам относилось?

– Да по-разному… Кто помогал, кто отворачивался. Осторожно с ними нужно.

– Мать знает, что ты здесь?

– Нет, и я бы не хотел, чтобы она узнала. Потом расскажу, когда домой вернусь…

…А вот мама Сергея Пузыни – рядом с ним, сидит у кровати в этой тесной маленькой палате на троих. Приехала к сыну из Пскова. Сережа – красивый парень, с тонким, умным лицом. Он из тех, кого брали в армию после института, в котором не было военной кафедры. Сергей закончил Институт физкультуры. В Аргунском ущелье он потерял ногу.

Говорит, готовили их к войне всего месяц. И сразу отправили в Урус-Мартан.

Это случилось на сопке.

– Тропа, по которой должна была пройти наша разведгруппа была заминирована. Сапер прошел первым, но мины – пластиковые, их не всегда можно найти. Шли шаг в шаг. И тут – взрыв. Ребята тащили меня на плащ-палатке. Потом часа три ждали “вертушку”, наконец, отправили во Владикавказ. Ну и нагноение. Сначала отняли ногу ниже колена, потом – выше…

– Как думаешь, эта война – надолго?

– Ненависть у них в крови. Я согласен, первая война была бессмысленной, но вот эта… Я видел местных мальчишек, которые грозили нам и обещали мстить.

– Ну, у тебя-то наверняка есть девушка, которая…

– Она пока ничего не знает.

…Если кого в этой палате сильно уважают, так это капитана Олега, родом с Урала. Командиры разные бывают, говорили ребята. – Вот капитан за спинами не прятался, впереди шел. Поэтому и подорвался.

Олег – кадровый военный, служит с 1986-го года. Ранили, когда брал высоту.

– Я приказ выполнял. В Чечню – значит в Чечню. Это не первая моя горячая точка. Воевал в Приднестровье. Да у меня в роду все военные.

– Вот вы человек опытный… А рядом – ведь совсем мальчишки!

– А ведут себя героически. Эти мальчишки меня и спасли – 3 часа спускали на плащ-палатке. Нет, я еще ничего – ступни только лишился, и вот осколки в ноге. Но это – ерунда. Протез сделаю и вернусь в строй.

– Может, уже и война кончится…

– Я так думаю – гидру надо добить. Это надо видеть – они боятся и уважают только силу. Другого отношения им не понять.

А младшей дочке Олега всего 1.5 месяца. Это мне жена сказала. Но она мужу не возражает – понимает, что бесполезно.

Эти люди, конечно, герои. Не понимающие, тем не менее, во имя чего проявляют свой героизм. Молодые – говорят о погибших товарищах, о том, что “кровь за кровь”. Старшие – о русском духе, который “должен быть крепок”.

Один молоденький солдатик рассказал мне о том, как сидел во вражеском блиндаже и по случайно оставленной рации переговаривался с вахабитом.

– Он мне говорит: “Я воюю за ислам. А ты за что?”

– И что ты ему ответил?

– Да обезьяна ты, говорю…

У них нет слов. Но кровью уже заплатили.

Фото Владимира Григорьева

Бедственное положение самого первого хосписа в Лахте – кажется, никого не волнует…

– Раньше я не думала о том, что жизнь полная страданий, может стать почти радостью, что каждое ее мгновение – драгоценно. Я ошибалась. Для Олега это было время духовных открытий, духовного прозрения. Если мы не будем знать, что в последние дни рядом будут бескорыстные замечательные люди, – нет смысла жить…

Эти слова принадлежат Маргарите Кравченко, чей муж провел несколько месяцев в лахтинском хосписе. Хорошо, если бы эти слова услышали все – от губернатора до самого маленького чиновника нашего города. Может быть, тогда не понадобилось бы убеждать людей в том, что должно быть ясно без доказательств.

Сегодня старое здание первого лахтинского хосписа, которое в 1903-м году было построено как больница для бедных в парке на территории усадьбы баронессы Ольги Штейнброк, рассыпается прямо на глазах. Проваливаются полы, лопаются трубы… Пациентов здесь сегодня немного – состояние дома не позволяет принять всех, кто в этой помощи нуждается. Сотни больных, лишены заботы и доброты особых “хосписных людей”, которые пока еще здесь работают. Закроется лахтинский дом (а к тому все идет), и распадется удивительное содружество врачей, сестер и санитарок, не боящихся чужого страдания. У нас умеют губить самые замечательные проекты и начинания.

То, что человек смертен, а иногда, по словам героя Булгакова, “внезапно смертен” теоретически известно всем. Но мысль о том, что находится там за гранью, настолько пугающа, что, как правило, зажмурить глаза и постараться сосредоточиться на ходе своей сиюминутной жизни, гораздо легче. Это действительно дает некоторый психологический комфорт (не случайно знаменитый Карнеги советовал жить в отрезке настоящего). Но тогда ситуация тяжелой и неизлечимой болезни близкого человека – невыносима. И для самого страдающего – процесс ухода будет невыносимо тяжел.

К чести Петербурга, который был и остается духовным центром России, именно здесь вопреки атеистическим догмам и многолетней привычке думать всерьез лишь о работоспособном члене общества, зародилось российское хосписное движение, целью которого было изменить сознание, и как следствие, – отношение к человеку, какой бы тяжелой ни была его участь. В те годы, в начале 90-х, о хосписах писали много – тема стала модной.

Радушно встречали Виктора Зорза – признанного во всем мире главу хосписного движения. Польский еврей, заброшенный судьбой в сталинские лагеря, вырвавшийся оттуда с помощью Ильи Эренбурга и ставший известным английским журналистом, прошел со своей умирающей дочерью все круги земного ада. Это “перевернуло” его жизнь. Да, в Англии давно существовала общенациональная сеть хосписов (“хоспис” в переводе “странноприимный дом” – дом, где когда-то останавливались пожилые странники по дороге к Гробу Господню). Но в Америке эта идея вызвала противостояние общества. В стране прагматиков и оптимистов не любили думать о горе, страдании и смерти. И все же Зорза удалось пробить стену молчания и добиться того, что идею поддержали сенатор Эдвард Кеннеди, Генри Киссинджер, супруга президента Форда… Нашел он единомышленников и здесь, в Петербурге. Их объединил психотерапевт Андрей Гнездилов, давно занимающийся проблемами неизлечимо больных людей. Здесь собрались в основном верующие люди, согласные работать за очень маленькие деньги и лишенные страха перед неизведанным. Может быть, поэтому лахтинский хоспис и отличается от других, возникших позднее в разных районах города. Здесь особая атмосфера.

…С Виктором Зорза мне удалось побеседовать по телефону незадолго до его гибели. Наша беседа прерывалась – он принимал лекарства, справляясь с болями в сердце. Но говорил уверенно и определенно:

– В лахтинском хосписе работают замечательные люди. Там все именно так, как и должно быть. Знаю, они сталкиваются с большими проблемами в своем деле. Защитите, поддержите их…

Но почему же нужно защищать людей, отдающих силы важному, гуманному делу? От кого защищать?

Но он знал, о чем говорил…

…Когда мы встретились с Леной, она уже понимала, что ей предстоит… Чем дальше развивалась болезнь, тем более одинокой она себя чувствовала. Ее раздражали люди, глядящие на нее с состраданием и страхом. Она знала, что ей предстоят физические страдания. Муж разрывался между работой и домом, а дочка тихо сидела в своей комнате, боясь нарушить тишину мрачной квартиры…