Дипломат. Игры компромиссов 2 (СИ) - Страница 52

Доцент кафедры славистики Йохан Штоль взял микрофон.

— Господа, мы бесконечно уважаем достижения советской литературы, — его голос прозвучал несколько отстраненно. — Но у нас в ФРГ складывается впечатление, что ваш Союз писателей — это не творческое объединение, а своего рода… министерство… по надзору за мыслями. Скажите, возможна ли в СССР искренняя, честная литература без оглядки на цензуру? И как вы относитесь к тому, что ваши лучшие авторы вынуждены публиковаться на Западе в формате «тамиздата»?

В зале зашевелились. Накатившая было скука, сменилась оживлением. Номенклатурный романист мгновенно подобрался, лицо его покраснело, рука потянулась к микрофону. «Сейчас мы услышим лекцию о буржуазной провокации», — подумал Стрелец. Но, нет. Молодой поэт Петровский технично перехватил инициативу. Ребята Кузнецова встрепенулись.

— Вы задали очень важный вопрос, коллега, — заговорил лирик. Его голос с легкой хрипотцой мгновенно заворожил аудиторию. — Но вы совершаете классическую ошибку западного исследователя. Вы ищете баррикады там, где идет глубокая внутренняя работа. Цензура — это не изобретение советской власти. Это вечный, трагический барьер, с которым сталкивался и Пушкин, и Гоголь, и Толстой. Настоящая русская литература всегда рождалась в сопротивлении материала.

Стрельцу стало грустно. «Знали бы вы, дорогие интеллектуалы, — подумал он, — какая цензура ждет вас и ваших детей в следующем тысячелетии. Вся эта привлекательная на первый взгляд политкорректность, которая в своих радикальных проявлениях выродится в культуру отмены. На этом фоне советская цензура будет выглядеть детсадовским упражнением». От этой мысли он невольно рассмеялся.

— Костик, что с тобой? Ты не забыл, где находишься? — зашипела Альбина.

— Да так, анекдот вспомнил! — отшутился советник, мгновенно принимая серьезный вид.

— Нашел место! — фыркнула она и снова повернулась к сцене.

Тем временем Петровский продолжал:

— Когда архитектор строит, к примеру, арку, он использует тяжелые камни, — Петровский сделал короткую паузу, обведя взглядом притихшую аудиторию. — Чем сильнее эти камни давят друг на друга, тем крепче стоит свод. Наши партийные критики — это и есть то самое давление камней. Да, это больно. Да, это ломает судьбы.

В зале раздался резкий, возмущенный свист. Стрельцу показалось, что еще немного, и в оратора полетят если не гнилые помидоры, то тяжелые студенческие блокноты.

— Милая, похоже, надо спасать парня, — тихо сказал он жене.

— Что значит — больно⁈ — выкрикнули с места на ломаном русском.

— Вы полагаете, жизнь человека ничего не стоит? — тут же подхватили с другого яруса.

— Вы хотите сказать, что личные переживания автора — пыль под ногами⁈

Стрелец физически ощущал, как волна разочарования пронеслась по залу. Но молодой человек, казалось, не заметил перемены в настроении университетских и упрямо продолжал:

— Именно под этим страшным прессом слово обретает такую упругость и такую звенящую честность, которую вы здесь, на вашем сытом и абсолютно свободном Западе, никогда не поймете, — Петровский повысил голос. — У вас можно писать все что угодно. Но цена вашему слову — грош, потому что оно ничем не оплачено. А у нас за метафору порой платят жизнью. И потому каждая строчка весит тонну.

На галерке раздались первые робкие аплодисменты, но уже через секунду в едином порыве встал весь зал. Номенклатурный Веремеев сидел с глуповатым видом, окончательно запутавшись: то ли парень только что похвалил советскую систему, то ли наоборот, разгромил ее в пух и прах.

Альбина тихонько толкнула мужа локтем в бок и прошептала:

— Вот ведь что такое настоящий мастер слова! Он же прямо сейчас назвал цензуру страшным прессом, который ломает человеческие судьбы. И ни один цензор не подкопается!

Немецкие зрители зашлись от восторга.

В художественной галерее было не протолкнуться. Накануне визита Брежнева посольство совершило еще один рискованный тактический маневр. Под эгидой Дней СССР, наряду с понятным партийному руководству искусством передвижников, немцам предложили экспозицию современных советских живописцев.

Отбор работ стал для консервативного Минкульта сущим кошмаром. Чиновники резонно опасались: полупризнанные мастера в любой момент могли оказаться под запретом, а отвечать за политическую близорукость пришлось бы им. «За такое раньше легко отправляли на стройки народного хозяйства, а тут такое… за границу, да еще под государственный визит!» — шептались за спиной у Истомина недоброжелатели. Но дипломаты твердо стояли на своем: «Без этой уступки вкусам западной интеллигенции нам их не взять». Так в Дортмунд попали полотна «сурового стиля».

Эта суета вокруг спорной выставки напомнила Стрельцу о первом и последнем советском президенте Михаиле Горбачеве. О его утопическом «социализме с человеческим лицом», о так и не случившемся «обновленном и открытом Союзе».

Альбина медленно двигалась вдоль длинного белого стенда, завороженно глядя на холсты. Фамилии авторов на немецком и русском языках будоражили воображение столичной интеллигентки. То, что в Москве чаще выставлялось на закрытых квартирниках под угрозой визита участкового, здесь, в Дортмунде, висело под софитами и охранялось немецкой полицией.

Костик, посмотри на эту экспрессию! — шепнула она мужу, увлекая его к полотну. — Объединенные общей композицией, эти отрешенные силуэты погружены каждый в свой внутренний мир. Настоящий набор непересекающихся вселенных! Дома за такие картины из Союза художников исключают, а немцы восхищаются. Фурцева, когда обход делала, у этого стенда даже головы не повернула, демонстративно прошла мимо.

— А тебе, разве нравится? — спросил Стрелец.

— Нравится.

— Тогда получай удовольствие и не думай о том, кто и что здесь демонстрировал.

— Это да! — улыбнулась Альбина.

Чуть поодаль у фуршетного столика с бесплатным рейнским вином двое мужчин в строгих костюмах — явно сопровождающие из конторы Кузнецова — не могли скрыть удивления, наблюдая за немецкими коллекционерами, которые вовсю приценивались к советскому неофициальному искусству.

— Фурцева — не дура, — негромко произнес Стрелец, не отрывая взгляда от картины. — У нее хватило смелости понять: разрядка требует жертв, даже если эти жертвы — временная слепота наших идеологов.

К ним подошел высокий, худощавый немец богемного вида.

— Позвольте представиться: доктор Вебер, куратор галереи.

— Басов, политический советник. Моя супруга Альбина.

— Господин советник, фрау Басов, рад приветствовать вас у этого стенда, — с доброжелательной улыбкой произнес он. — Знаете, эта часть вашей экспозиции производит на рурскую публику ошеломляющее впечатление. Для нас это абсолютное откровение. Мы привыкли думать, что в Советском Союзе искусство заперто в жесткие рамки социалистического реализма: такой, знаете ли, неунывающий оптимизм на грани… А здесь мы видим глубокий экзистенциальный поиск. Скажите, теперь у вас разрешили свободное творчество? Или это всего лишь витрина для Запада?

— Дорогой доктор Вебер, — Стрелец повернулся к немцу и открыто улыбнулся. — Искусство в нашей стране, как и наше общество, многогранно. Творческий поиск — это естественный процесс. То, что вы видите здесь, свидетельствует лишь о том, что советская культура способна говорить на самых разных художественных языках. Главное, чтобы этот обмен служил взаимопониманию между нашими народами.

— Прекрасно сказано, господин советник, — улыбнулся Вебер, искренне восхищенный гибкостью ответа. — Разрешите предложить вам и вашей супруге бокал вина?

— С удовольствием, — кивнула Альбина, незаметно переводя дух.

По дороге к буфету Альбина тихонько шепнула:

— Милый, ну ты и дипломат… «Разные художественные языки»! Это ж надо! Тебе бы лекции в Высшей дипломатической школе читать!

— Работа такая, — негромко засмеялся он.