Динка. Динка прощается с детством (сборник) - Страница 33

– Не реви, не реви! – испугался Ленька. – Еще хуже закапаешь. Пойдем, умойся… Ишь размазала кровищу-то!

Он взял Динку за руку, подвел ее к воде и, глядя, как она умывается, набирая пригоршнями воду, с досадой сказал:

– Не так! Ведь ты опять же на одежу льешь! Опусти свою личность в воду и пошуруй ее там руками, а тогда вытаскивай.

– Э-э… ишь ты какой! – покрутила головой Динка. – Я окунаться боюсь!

– Ништо, – сказал Ленька. – Прячь руки назад! – Он осторожно наклонил Динкину голову, несколько раз окунул в воду ее лицо, обмывая его там своей ладонью. Ладонь у него была жесткая и шершавая.

– Корябаешься, – сказала Динка.

Но Ленька не обратил никакого внимания на ее слова.

– А ну, глянь на меня!

Динка подняла подбородок кверху. Из носа потекла тонкая струйка крови.

– Текет, – озабоченно сказал Ленька и зажал ей нос двумя пальцами. – Не бойся. Дыши ротом. Постой так маленько!

Динке не хотелось стоять с зажатым носом, но, полная уважения к своему старшему товарищу, она не спорила. Операция Леньки помогла.

– Я все это на себе испытал, – сказал он, снова усаживаясь на камень. – Я тертый птиц… – задумчиво добавил он.

– Птица, – поправила Динка.

– Почему птица? Птица – это она, а я – он. Чего не знаешь, молчи! – обиделся Ленька.

– А как же говорят: летит птица… Откуда знают, что это она?

– Вот глупая! Раз говорят, то знают. К примеру, летит стая птиц… это про кого? Птица – она, птиц – он, тут и думать не над чем!

– Правда! Очень просто, оказывается, – соглашается Динка.

– Я много чего знаю. Одной энтой «Пещеры» сколь перечитал! Девятый выпуск вот дочитываю… – Он вынимает из кармана сложенную в трубочку тоненькую темно-красную книжицу с картинкой на обложке.

– «Пещера Лихтвейса», выпуск девятый, цена пять копеек, – с трудом читает вслух Динка и с интересом разглядывает картинку. На картинке мрачными, темными красками нарисована пещера, загроможденная камнями и ящиками. Из-за ящиков видны зверские лица присевших там людей, а у входа в пещеру стоит человек с поднятым вверх револьвером. – Что это, Лень? – с испугом спрашивает Динка.

– А вот, вишь, все убийцы… Графиню одну затащили они… А вот этот самый Лихтвейс и приметил их. Да вот на этой странице как раз написано… – Ленька послюнявил палец и, перелистав смятые страницы, нашел в конце книжки относящиеся к картинке строчки. – «Стой! – крикнул громовым голосом Лихтвейс. – Руки вверх и ни с места! Ваша карта бита!» – громко и медленно прочитал Ленька.

– Ой, как страшно! – прошептала Динка. – И убил он их?

– Зачем – убил? Когда б убил, так не об чем и писать было! Он их все с первого выпуска ловит, а это еще только девятый. Может, под конец убьет, конечно, только этих выпусков еще много.

– Ну как же они спрячутся от него? – глядя на картинку, интересуется Динка.

– А вот тут есть, в самом конце… – Ленька снова берет книжку и читает последние строчки: – «Прогремел роковой выстрел, но пещера вдруг дрогнула, и в тот же миг пол под ногами Лихтвейса провалился вместе с убийцами…»

– Ой! – всплеснув руками, вскрикивает Динка. – Провалился?

– Не бойсь! Вылезет… Ему уже не первый раз эдак-то, – успокаивает ее Ленька, пряча книжку в карман.

Динка задумчиво крутит головой:

– У нас книг много, но такой я не видела еще. Может, только на чердаке где-нибудь…

Глаза у Леньки загораются.

– Коли есть, принеси… А тогда обратно положишь, ладно? – просит он.

Динка неуверенно кивает головой.

– Погоди… А как звать-то тебя? Макака, что ли? – спрашивает вдруг Ленька.

– Нет, меня зовут Динка, а Макакой меня дразнят. Макака – это обезьяна, а у меня вот… – Динка выпячивает вперед нижнюю губу и с огорчением говорит: – Из-за нее меня и дразнят!

– Пустяк дело! – небрежно говорит Ленька. – Дать еще раза два по шее, так и губа понравится. А Макака – имя хорошее, куда лучше, чем энта Динка.

– Да ведь это обезьянье имя! – волнуется девочка.

– Ну, а обезьяна что? Она еще получше людей.

– Так ведь Макака – это для дразнения такое имя!

– Кто скажет со злостью, тому для дразнения! Да злой человек еще и не так назовет… Ты на это плюнь с высокого дерева. Макака – имя хорошее, ни у кого такого нету, а у тебя есть, – убежденно говорит Ленька.

Динка молчит. Может, и правда ей наплевать? Макака так Макака.

Ленька хмурит лоб и о чем-то думает, потом неожиданно спрашивает:

– А чего ж ты, Макака, затесалась сюда, на берег, в эдаком платье? Ты ж с шарманщиком ходишь!

Динка с обидой рассказывает про художника.

– Уехал, видно… Ну, может, приедет еще… – говорит Ленька и лукаво спрашивает: – А какими это ты словами ребят пугала? «Сарынь на кичку!» Выдумала тоже! – усмехается он.

– Нет, что ты! Я ничего не выдумала. Это же слова Стеньки Разина! Ты слыхал про Стеньку Разина?

– Про атамана? Ясно, слыхал! На Волге живу, да не слыхал! Что я, глухой, что ли?

– Ну вот! А когда Стенька нападал на врагов, то он всегда так кричал – для смелости просто, чтоб победить! – объясняет Динка.

– Да, есть такие слова: скажешь их про себя, и вроде сразу сила прибавится, – соглашается Ленька.

– И еще вот песня такая есть про утес! – волнуясь, говорит Динка. – Про утес Стеньки Разина.

– Не знаю такой. А ты знаешь?

Динка кивает головой и встает перед Ленькой с серьезным, торжественным лицом.

запевает она, сильно копируя дядю Леку.

Ленька слушает внимательно, но Динка не помнит слов и поет пятое через десятое, заканчивая обрывистой фразой:

Она долго вытягивает последнее слово, ей кажется, что так полагается по мотиву. Но Ленька нетерпеливо машет рукой:

– Погоди выводить-то! С одного слова толку мало. Что же это за песня, с гулькин нос?

– Как – гулькин нос? – фыркает Динка. – Это я просто слова забыла!

– Жаль. Хорошая песня, ты бы выучила слова.

– Я выучу! Только знаешь что? Никто, никто не может сказать, где этот утес! – печально говорит Динка.

– Никто не может? – спрашивает Ленька, и глаза его светятся гордостью. – А я могу! Пойдем, покажу! – Он встает и меряет Динку долгим взглядом: – Только помни, Макака: скажешь кому – навечно останусь я на барже.

Ленька подходит к отвесной стене обрыва и, поплевав на ладони, быстро карабкается наверх, ловко перешагивая от одного корня к другому. Из-под ног его сыплются на голову Динки колючий песок и сухие комки глины, но она молча зажмуривается, стараясь не отстать от своего товарища. Оторванная оборка платья волочится за ней, цепляясь за корни и чахлые кусты.

Поднявшись наверх, Ленька присаживается на корточки и протягивает Динке руку:

– Ну, вылезай! Распустила павлиний хвост и ползешь – эдак и сковырнуться можно! Обвяжи его вокруг себя или за пояс заткни, – советует он.

Динка поспешно привязывает к поясу оборку. Она боится, что Ленька раздумает брать ее с собой, и, заглядывая ему в глаза, робко торопит:

– Пойдем, Лень?

Ленька молча встает и идет по краю обрыва. Чуть приметная тропка вьется между кустами; подмытая ливнями, она иногда обрывается, и вместо нее торчат из земли голые корни поваленных деревьев; иногда, отходя от края, тропка теряется в кустах колючего дерна с круглыми, как шарики, зелеными ягодами. Ленька раздвигает кусты, и, смыкаясь за его спиной, они больно хлещут Динку по лицу и по плечам, но она не жалуется и, крепко сжав губы, продирается за Ленькой, обрывая платье и царапая руки… Босые ноги ее исколоты, а тропка все бежит да бежит, то круто поднимаясь на гору, то падая вниз, а слева, освещенная ярким солнцем, блестит Волга, ослепляя глаза и с мягким шелестом накатывая на берег волны…