Динамическая сущность характерологии В. О. Пелевина - Страница 8
«Пелевин создал новую культуру и почти новую религию». Он же: «В этом – весь Пелевин: не умея создать самостоятельный художественный мир, он смеется над остальными, придумывая окончательно нелепые, даже не смешные пастиши на разные темы» [91].
При внимательном рассмотрении невозможно не заметить, что критики, отрицательно относящиеся к творчеству В. О. Пелевина, не стремятся понять его творческий метод и поставленную им цель, которая, в действительности, благородна с этической точки зрения и воплощена в адекватную эстетическую форму. Анализ критических работ по творчеству писателя показывает, что многие критики не знакомы с основами дзэн-буддизма или знакомы с ним слишком поверхностно, несмотря на то, что последний уже издавна используется в мировом искусстве, литературе, музыке. Непонимание дзэнского подтекста в произведениях заметно усложняет объективную интерпретацию его произведений, ведёт к искажённому пониманию. Вследствие этого у критиков, негативно относящихся к писателю, часто преобладают эмоциональность, недостаточно обоснованные претензии, недостаточно убедительные выводы. Вследствие этого остро возрастает необходимость объективного, взвешенного научного анализа творчества В. О. Пелевина.
«Бывает, что человек пытается сам решить какую-то проблему, хотя она решена уже тысячи лет назад. А он просто об этом не знает. Или не понимает, что это именно его проблема» [7, 233].
Но и в общей своей массе критические статьи о произведениях писателя не отличаются достаточной литературоведческой глубиной. Обратимся к самим статьям. Примечательно название статьи С. Кузнецова «Василий Иванович Чапаев на пути воина». Такое название – это свидетельство видения критиком дзэн-буддийского (философского) подтекста книги. Это, несомненно, достоинство исследователя, однако и он судит о творческом методе писателя и его героях «по-западному». Компетентными в деле обнаружения и трактовки восточной эстетики, дзэн-буддизма в произведениях В. О. Пелевина оказались такие критики, как С. Корнев, А. Генис, М. Визель. Названием своей статьи С. Кузнецов напомнил, что дзэн с его категорией «пустоты» являлся неотъемлемой частью духовного самосовершенствования самураев на их Пути воина. Действительно, совсем не обязательно быть японцем или именно самураем, чтобы стремиться к духовному самосовершенствованию или быть приверженцем дзэн. Однако заметим, что Чапаев и Петька, как и самураи, тоже имеют непосредственное отношение к воинскому делу, что, хотя в прямом культурном сопоставлении этих современных персонажей с самураями и дзэн выглядит гротеском, но отнюдь не снижает актуальности, эффективности и эффектности этого сравнения. Кузнецов выделяет два типа персонажей: Учитель (Чапаев) и ученик (ординарец Петька Пустота), которому его учитель раскрывает истинную природу мира. Говоря о героях Пелевина вообще, Кузнецов отмечает многообразие их типов и заключает, что кем бы ни были его герои – цыплятами, насекомыми, мертвецами или космонавтами – они постепенно осознают иллюзорность реальности и устремляются навстречу подлинному бытию:
«В эклектичном мире пелевинского романа находится место всем: братва, убитая с оружием в руках, попадает в Валгалу, где сидит и греется у вечного огня, вырывающегося из пентаграммы, символизирующей милосердие Будды; суждение “все бабы – суки” отражает иллюзорность мира, ибо “сука – это сокращение от “суккуб”, а Анка поражает врагов из глиняного пулемета – левого мизинца будды Анагамы, упрятанного в ком застывшей глины: всё, на что он указывает, обретает свою истинную природу, то есть превращается в пустоту» [128].
Критик считает, что главный материал, подлежащий пародированию и/или переосмыслению – это мистическая и религиозная литература: от К. Кастанеды и Чжуан Цзы до С. Роуза и скандинавской мифологии. Кузнецов демонстрирует понимание дзэнских принципов в произведении В. Пелевина: «Но лучше увидеть в этом следование буддистской традиции, в которой сожжение дзэнским мастером статуи Будды служит лучшим объяснением сущности буддизма: так, в книге Пелевина пародирование эзотерического знания служит лучшим подтверждением его сакральной ценности» [128]. Критик также пишет, что в России с ее литературоцентризмом едва ли не каждый, испытавший мистический опыт, спешит поведать свои переживания городу и миру в форме романа или поэмы, не понимая, что тем самым сводит уникальность пережитого к банальности слов, давно перешедших от Эммануила Сведенборга к Ричарду Баху. И в этой ситуации путь «священной пародии», избранный Пелевиным, – едва ли не единственный шанс передать мистическое послание, не опошлив его. Однако и этот путь таит в себе опасность: даже те, кому близки развиваемые Пелевиным идеи, могут предпочесть читать романы и трактаты по отдельности. И С. Кузнецов, безусловно, прав, когда говорит, что метод Пелевина (путь «священной пародии») – не изобретён им самим, но это не «пародия», а именно серьёзное, законченное в традициях дзэн, произведение о вечном с эффективнейшими средствами практического, непосредственного психофизического воздействия на читателя для изменения его в лучшую сторону.
В статье «Галлюцинации Пелевина» её автор В. Васютина честно признаётся, что не понимает творчество В. О. Пелевина и при всём желании не может обнаружить, чем здесь восхищаются другие. Не совсем последовательно в высказывании писателя о своей дате рождения («я склонен думать, что вообще не родился») она усмотрела параллель между В. Пелевиным и маркизом де Садом, когда здесь налицо демонстрация Пелевиным дзэнского мышления. Но критик даже стала развивать свою мысль дальше (историко-литературная справка о де Саде), хотя это уже совсем другая эстетическая традиция. Она пишет, что хочет разобраться: Пелевин – гений, или просто модный писатель. Также признаётся, что сама она лично мало что обнаружила из того, что слышала о книгах В. Пелевина:
«…В них содержится и яд, и противоядие (только не понятно от чего…). Это четыре стихии, собранные вместе, концентрированная энергия, не дающая расслабиться ни на миг. (Лично мне опять не понятно, о каких стихиях шла речь, ничего такого я не приметила)» [56].
Критик даже просит, чтобы кто-нибудь объяснил ей ключевые для понимания философского пласта произведения высказывания героев: «…красота достижима, но только сама в себе, а то, чего ищет за ней опьяненный страстью разум, просто не существует». Или в конце статьи:
«В заключение добавлю: как я ни силилась понять смысл романа, он для меня останется тайной на веки вечные! А может, никакого смысла и нет?» [56].
В статье отмечается обилие персонажей: «Здесь есть все: и японские самураи, и умалишённые, и Шварцнеггер и Просто Мария, барон Юнгер, пулемётчица Анна и даже новые русские, обсуждающие полномочия "внутреннего ОМОНа”, в общем, каша, маслом масленая». Так же, как и Кузнецов, она выделяет «учителя» Чапаева, и Петьку Пустоту − ученика, которому первый пытается раскрыть истинную природу мира. Замечание критика говорит само за себя: «Но это уже не для средних умов!». Также она отмечает, что произведения Пелевина могут показаться бредом, абсурдом:
«Дойдя до прочтения этого момента, у меня сложилось впечатление, что писатель просто начал бредить или стал видеть какие-то галлюцинации. Но может быть и так, что я сама чего-то недопонимаю!» [56].
В статье говорится и о бедности языка писателя и его героев, приводятся примеры: «…чтобы восстановить дыхание, я сделал дыхательное упражнение»; «не знаю даже, что сказать, – сказал он»; «открыв дверь, я сел на сиденье рядом с ним…».