Девочка по имени Зверёк - Страница 20
Но через пару-тройку месяцев вдруг обнаружилось одно смущающе-пикантное обстоятельство: мать Марка оказалась беременна.
С одной стороны, Витилий погиб вскоре после того, как в последний раз навестил свою семью. Но, с другой стороны, в доме стал бывать мужчина! По правде сказать, никому и в голову не могло прийти, будто бы Луций мог увлечься матерью Марка: таким холодным и бесстрастным выглядел их неожиданный покровитель. Луций был просто олицетворением чести и так достойно вел себя с молодой вдовой, что ни у старого ветерана и ни у кого другого просто язык бы не повернулся упрекнуть Луция в превышении полномочий гостя. Но… факт оставался фактом, и злые языки сразу понесли кривотолки по закоулкам. Дед был уверен, что при таких обстоятельствах Луций в их доме больше не появится. Последний имел на это полное право, и никто не посмел бы упрекнуть его!
Но знатный римлянин повел себя совершенно иначе! В доме неожиданно появились сваты: Луций предлагал вдове Витилия Рокула брак. И брак – полный, по древнему обряду! Иначе говоря – со всеми следовавшими в таком случае для супруги правами хозяйки дома Луция Гаэлия!
Для совершения бракосочетания пришлось отправиться в Рим, где никто не знал о щекотливых нюансах дела. Пока не знал.
Скоро слухи просочатся и в Рим, но горделивое достоинство Луция и его высокое положение в столице будут служить молодой семье надежным щитом. И об обстоятельствах брака Луция Гаэлия просудачат недолго – только до родов его жены, чтобы по сроку родин понять, чьего ребенка она носила.
У Марка родится сестренка – слабенькое и тихое, но бесконечно нежное существо. Она так деликатно «выберет» срок своего рождения, что так и останется неясным, чье она дитя – Витилия Рокула или Луция Гаэлия? Витилия – если считать, что она родилась в срок, но Луция – если бы пришлось признать ее семимесячной, легко заключая это по слабости здоровья девочки и ее малому весу. Внешностью она пойдет точно в мать и тут также не будет «разоблачена». Публика останется неудовлетворенной. А дом Луция, трепещущий от страха перед своим суровым и неприступно-высокомерным господином, будет хранить – от молодой хозяйки до последнего раба – гробовое молчание…
В Риме Марк был определен в лучшую детскую школу, Луций приставил к нему (по модному в то время обычаю) с пристрастием проверенного домашнего педагога-грека, и жизнь потекла своим чередом…
«Луций… Ты знаешь, Гай, что это за человек, что за личность, что за характер! И знаешь, что значит он для меня – с детства и до сих пор! Как знаешь (я никогда не скрывал от тебя) и другое: то напряжение, что с самого начала возникло меж ним и мной, – напряжение, натянувшееся как таинственная нить-связь, невесомая, невидимая, нематериальная. Но несомненно значимая и прочная – ни развязать, ни рассечь! Осознал я это, лишь повзрослев, но душой почувствовал еще в детстве. А впервые – на бракосочетании Луция и моей матери…»
Бракосочетание было великолепно! Какие именно части ритуала будут выполнены, жених с невестой должны были решать вместе. Но невеста не посмела возражать против единовластного решения будущего мужа. Впрочем, может быть, ей было и безразлично. Луций же дотошно проследил, чтобы ни малейшей детали древнего ритуала не было упущено, даже если все прочие признавали эту деталь архаичной и вычурной.
Едва ли не единственным моментом, который Луций не просто разрешил, а прямо велел опустить, было объявление о помолвке на Форуме. Без каких бы то ни было объяснений он просто разослал тем, кого считал своими друзьями, приглашения на свадьбу и даже не озаботился поинтересоваться у разносивших таблички рабов, кто из приглашенных как отреагировал. Но друзья Луция, как видно, знали его хорошо: в назначенный день, едва рассвело, явились все, как один.
Опять же по древнему обычаю, Луций начал с гадания на священных курах. Марка, еще мальчишку, будущий усыновитель отчего-то велел поставить рядом с собой и наказал ему внимательно следить за птицами.
Жрец-пуларий рассыпал перед клеткой корм, и все приготовились долго ждать. Как вдруг вышла одна курица, очень крупная и важная на вид, строго оглядела присутствующих (Марк прыснул в кулак: настолько она походила на Луция), за нею вышли еще две курицы поменьше (мальчик тут же назначил им роли «матери» и «Марка») и третья, совсем еще цыпленок. Марк снизу вверх смотрел на Луция – тот ответил пытливым и строгим взглядом, а затем стал смотреть на птиц с непроницаемым видом, поджав губы.
Крупная курица «Луций» неторопливо и с большим достоинством склевала зерно с самого края и отошла в сторону, уступая место своим товаркам. Эти две стали клевать, причем «мать» вела себя пугливо, а «Марк» все норовила отойти от клетки подальше. Цыпленок же есть отказался. Наконец крупная важная курица громко закудахтала и увела остальных в клетку.
Луций – неслыханное дело! – не позволил толковать увиденное жрецу, а результат сообщил гостям сам: что он-де вполне удовлетворен гаданием, которое полностью подтвердило принятое им решение. Всё.
Храмовый ритуал Марк запомнил не так подробно, но жертвоприношение у алтаря Юпитера, после того как брачующиеся громко, при свидетелях, объявили о своем намерении жить вместе, в память врезалось. Все было как-то особенно: красиво, одухотворенно, торжественно – когда верховный понтифик Юпитера, словно не видя никого перед собой, читал молитвы, а невеста и жених повторяли их, обходя вкруг жертвенника и держа друг друга за руки. Марк никогда больше – ни до свадьбы, ни после – не видел мать такой красивой! Луций разрешил ей (именно разрешил!) надеть наряд невесты с красным покрывалом, и лицо ее светилось такой пронзительной молодостью и такой тонкой красотой, что не любовался невестой, пожалуй, только жрец.
Свадебного пира Марк и вовсе не запомнил. Но навсегда, занозой, застряло в памяти выражение лица Луция, когда после пира праздничная процессия с флейтистами и факельщиками провожала молодых: Луций, не скрывая, жестоко скучал и явно терпел и ждал, пока кончится вся эта суета. Марк подумал, что будто бы уже видел когда-то и это сдержанное выражение лица, и эти скучающе-недовольные глаза, и эти поджатые губы…
После того как молодая жена смазала дверные косяки маслом, супруг – как положено! – перенес ее через порог на руках и тут же опустил на пол. Гости разошлись, едва только новобрачные переступили порог своего дома…
«Я помнил своего отца, и полюбить по-сыновьи отца приемного, как я ни старался, не получалось. А тот был слишком суров и недоступен, что тоже никак не способствовало зарождению сердечных чувств. Сухо поджав губы, он молча выслушивал доклады педагога-грека обо мне, воспитаннике, иногда, необыкновенно точно и кратко формулируя, задавал ему (всегда в моем присутствии!) вопросы, кивком головы или сдержанным жестом отпускал обоих. Впрочем, как я со временем понял, тот просто не выделял меня, своего приемного сына, изо всех остальных…»
По пальцам можно было перечесть случаи, когда Луций неловко гладил Марка по голове или хотя бы смотрел приветливо. И эти случаи Марк помнил все.
Впервые Луций приласкал мальчика, когда тот с горящими глазами рассказывал ему о своих первых успехах в школе. Закончил Марк словами:
– А еще я – один из пяти учеников, которых учитель ни разу не подвергал порке ни плеткой, ни розгами!
– Почему? – кажется, даже без тени интереса уточнил Луций.
– Потому… – Марк запнулся, не желая выглядеть хвастуном. – Потому что мы… потому что я стараюсь. Наверное… – закончил он неуверенно.
– Что именно «наверное»: «наверное, потому и не порют» или «наверное, стараюсь»? – достаточно добродушно рассмеялся Луций.
– Я стараюсь! – смутился Марк: стало и правда похоже, что он хвастает.
– Боишься наказаний? – теперь уже с явным интересом уточнил Луций.
– Вовсе нет! – гордо ответил Марк. – Я вытерплю без слез хоть сто ударов, но унижаться не хочу. И не стану! Я же не мул – я понимаю слова!