Дева в голубом - Страница 6

И они не затянулись. Прочесав близлежащие улицы, я вернулась на площадь и вошла в boulangerie – булочную. На невысокой женщине за прилавком был светло-голубой фартук, какие встречались буквально на всех рынках, куда мне приходилось заглядывать. Обслужив очередного покупателя, женщина остановила на мне вопросительный взгляд. Глаза у нее были черные, лицо испещрено морщинами, а волосы небрежно связаны в пучок.

– Bonjour, madame, – певуче, как все французские продавцы, проговорила женщина.

– Bonjour.

Я обежала взглядом батоны хлеба на полках и подумала, что теперь это будет моя boulangerie. Но вновь посмотрев на продавщицу и ожидая встретить приветливую улыбку, я почувствовала, как уверенность меня покидает. Она стояла за прилавком неподвижно, и выражение ее лица было каменным.

Я открыла было рот, но не сумела произнести ни звука. Откашлялась.

– Oui, madame?[3] – неподвижно глядя на меня, спросила она тем же тоном, словно не заметила ни малейшей неловкости с моей стороны.

Я поколебалась и указала на багет.

– Un, – пробормотала или, скорее, промычала я.

На лице женщины отразилось явное неодобрение. Не оборачиваясь и по-прежнему не сводя с меня глаз, она потянулась за заказом.

– Quelque chose d'autre, madame?[4]

На мгновение я словно увидела себя со стороны – с ее стороны: иностранка, путешественница, сражается с заковыристым произношением, сверяется с картой, чтобы не заблудиться в незнакомых краях, и с разговорником, чтобы хоть как-то общаться с местными. Она заставила меня почувствовать себя чужой, когда мне показалось, что я обрела дом.

Я смотрела на полки, изо всех сил стараясь убедить ее, что не так уж смешна, как кажусь. Я указала на заварные пирожные в форме луковицы, выдавила из себя: «Et un quiche» – и тут же сообразила, что употребила не тот артикль: «пирожное» по-французски, как и «багет», женского рода, стало быть, надо говорить не «un», a «une».

«Идиотка», – простонала я про себя.

Продавщица бросила пирожное в целлофановый пакет и положила на стойку рядом с хлебом.

– Quelque chose d'autre, madame?

– Non.

Прозвенел кассовый аппарат, я молча протянула купюру и, лишь когда она положила сдачу на тарелочку рядом с кассой, сообразила, что и мне следовало поступить так же, а не совать деньги прямо в руки. Это был урок, который мне давно уже следовало усвоить.

– Merci, madame, – пропела она, сохраняя неподвижное выражение лица.

– Merci, – пробормотала я в ответ.

– Au revoir, madame.

Я повернулась к двери и остановилась, думая, что должен же быть какой-то способ разрядить обстановку. Я взглянула на продавщицу: она стояла, скрестив руки на необъятной груди.

– Je… nous… nous habitons près d'ici, là-bas[5],– проблеяла я, безнадежно указывая куда-то себе за спину, словно стараясь ухватить кусок земли где-нибудь в ее городе.

– Oui, madame, – коротко кивнула она. – Au revoir, madame.

– Au revoir, madame. – Я круто повернулась и вышла из лавки.

«Элла, – думала я, медленно пересекая площадь, – ну зачем тебе это понадобилось? Неужели для того, чтобы спасти лицо, надо врать?»

«Ну так сделай так, чтобы отныне это была правда. Живи здесь. Приходи к этой мадам каждый день за круассанами», – ответила я самой себе.

Погруженная в собственные мысли, я только тут заметила, что вышла к фонтану. Наклонившись, я сорвала несколько листьев с куста лаванды и сжала их в ладони. Острый древесный запах подал мне сигнал: reste – ты дома.

Рику Лиль-сюр-Тарн понравился с первого взгляда. Он поцеловал меня, поднял на руки и закружил в воздухе.

– Эй! – приветствовал он громким возгласом старинные дома.

– Тсс, Рик. – Сегодня был базарный день, и я буквально физически ощущала, как все глазеют на нас. – А ну-ка, немедленно опусти меня на землю, – прошипела я.

Но он только улыбнулся и еще крепче сжал меня.

– Именно о таком городке я и мечтал, – сказал он. – Видишь эти украшения в кладке?

В поисках подходящего жилья мы исходили городок вдоль и поперек. В какой-то момент зашли в boulangerie купить пирожных. Под взглядом мадам я покраснела, но общалась она в основном с Риком, который нашел ее забавной и всячески над ней подшучивал, впрочем, совсем не обидно. Видно было, что и Рик ей понравился: в этих краях, где мужчины стригли свои темные волосы коротко, его светлая грива была явно внове, да и калифорнийский загар все еще не сошел. Со мной булочница обращалась вежливо, но я за этой вежливостью почувствовала враждебность и вся ощетинилась.

– Жаль, что у нее такие вкусные пирожные, – сказала я Рику, едва мы оказались на улице. – Иначе и ноги бы моей там не было.

– Да брось ты, малышка, не принимай близко к сердцу. И не донимай меня своей паранойей – могла бы у себя на восточном побережье оставить.

– Она заставляет меня ощущать себя пришлой.

– Наверное, ее толком не научили обращению с покупателями. Та-та-та! Почему бы тебе не обратиться к специалисту по найму, пусть займется ею.

– Точно, надо бы заглянуть в ее личное дело, – ухмыльнулась я.

– Не сомневаюсь, что в нем полно жалоб. Впрочем, она же из последних сил держится, это видно. Так что пожалей старую клячу.

Было искушение поселиться в одном из старых домов на площади или рядом, но, когда выяснилось, что здесь ничего не сдается, я почувствовала тайное облегчение: это дома основательные, для коренных жителей. В конце концов мы отыскали дом в нескольких минутах ходьбы от центра, тоже старинный, но без причудливого орнамента, с толстыми стенами, кафельными полами и крохотным двориком, увитым виноградными лозами. Спереди двора не было, парадная дверь выходила прямо на узкую улочку. Внутри дома было темно, но это ничего, утешал меня Рик, зато летом будет прохладно. К тому же такими были все дома, где мы побывали. Я боролась с полумраком, открывая ставни, и поначалу нередко ловила любопытствующие взгляды соседей. Потом они, правда, научились не подсматривать.

Однажды я решила сделать Рику сюрприз: когда он вечером вернулся с работы, его ждали выкрашенные в цвет маренго ставни и горшки с геранью на подоконниках. Он стоял у входа в дом и молча улыбался, а я смотрела на него, перевесившись через подоконник, убранный розовыми, белыми и красными цветами.

– Добро пожаловать во Францию, – сказала я. – Добро пожаловать домой.

Узнав, что мы с Риком переезжаем во Францию, отец уговорил меня написать какому-то нашему родственнику, седьмая вода на киселе, жившему в Мутье, городке на северо-западе Швейцарии. Когда-то, очень давно, папа навещал его там.

– Уверен, тебе там понравится, – повторял он, диктуя мне адрес по телефону.

– Папа, но ведь Швейцария и Франция – это разные страны. Может, мне не удастся и близко к тем краям подобраться.

– Может быть, малыш, может быть, но разве плохо знать, что рядом с тобою семья?

– Рядом? Мутье в четырехстах или даже пятистах милях от места, где мы будем жить.

– Вот видишь? Всего лишь день езды на машине. В любом случае это намного ближе к тебе, чем мой дом.

– Послушай, папа…

– Элла, не надо ничего говорить, просто запиши адрес. Сделай мне такое одолжение.

Разве я могла сказать «нет»? Я со смехом взяла карандаш.

– Только все равно это глупо. Что же написать ему: «Привет, я ваша дальняя родственница, вы обо мне никогда не слышали, но сейчас я в Европе. Может, повидаемся?»

– А почему бы и нет? Слушай, для начала можно порасспрашивать его об истории семьи, о наших корнях, о занятиях предков. У тебя там будет полно свободного времени, надо же чем-нибудь заняться.

Отец был воспитан в духе трудовой этики протестантизма, и открывающаяся передо мной перспектива ничегонеделания его беспокоила. Он неустанно выдвигал предложения, чем бы полезным мне заняться. Тревога отца передалась и мне: я ведь и впрямь не привыкла к свободному времени, всегда была занята учебой или работой. Привыкнуть оказалось нелегко; перед тем как мне пришли в голову три дела, которыми можно заняться, я миновала фазу позднего вставания и домашней уборки.