Дева в голубом - Страница 13

– Платье, – прошептала я, – это было платье.

Наутро я заспешила в библиотеку. В регистратуре оказалась женщина, и мне пришлось приложить усилия, чтобы скрыть разочарование и раздражение из-за отсутствия Жана Поля. Я бесцельно послонялась по залам, ощущая на себе взгляд библиотекарши, и в конце концов решилась спросить, когда появится Жан Поль.

– Сегодня его не будет, – слегка нахмурилась она. – И в ближайшие несколько дней не будет. Он уехал в Париж.

– В Париж? Что ему там понадобилось? – не удержалась я.

Женщина явно удивилась вопросу.

– Сестра выходит замуж. Он вернется после выходных.

– Ясно. Merci.

Я повернулась и пошла к выходу. Чудно было думать, что у Жана Поля есть семья, сестра. «Проклятье», – выругалась я, стремительно спускаясь по лестнице и выходя на площадь. Madame из boulangerie стояла у фонтана и разговаривала о чем-то с женщиной, благодаря которой я впервые оказалась в библиотеке. Увидев меня, они умолкли и долго-долго смотрели в мою сторону, прежде чем вернуться к разговору. Черт бы вас побрал! Никогда я не чувствовала себя такой одинокой, такой незащищенной.

В воскресенье мы были приглашены на обед к одному из коллег Рика – наш первый выход в свет, не считая рюмки-другой со знакомыми Рика по работе. Я немного нервничала и все не могла решить, что же надеть на себя: понятия не имела, как принято во Франции одеваться к обеду, есть какой-нибудь ритуал или можно положиться на собственный вкус.

– Надеть платье? – приставала я к Рику.

– Да надевай что хочешь, – отмахивался он. – Кому какое дело?

«Мне есть дело, – думала я, – вдруг что-нибудь не то надену».

К тому же у меня была еще одна головная боль: день жаркий, а я терпеть не могу, когда исподтишка разглядывают пятна у меня на коже. В конце концов я остановилась на платье стального цвета без рукавов, доходящем до икр, и светлом льняном жакете. Я решила, что такое одеяние годится на любой случай, но когда хозяева, Шанталь и Оливье, открыли нам двери своего большого загородного дома и я увидела на нем джинсы и светлую спортивную фуфайку, а на ней шорты цвета хаки, то почувствовала себя старомодной расфуфыренной дурой. Они вежливо улыбнулись мне и столь же вежливо приняли принесенные нами цветы и вино, но от меня не укрылось, что Шанталь положила цветы, даже не разворачивая, на буфет в столовой, а тщательно выбранная бутылка вина так на столе и не появилась.

У Шанталь и Оливье было двое детей, таких тихих и смирных, что я даже не узнала, как их зовут. В конце обеда они встали и исчезли в доме, словно повинуясь неслышимому для взрослых звону колокольчика. «Наверное, телевизор пошли смотреть», – подумала я и втайне позавидовала им: наша взрослая беседа казалась утомительной, а порой и мрачной. Рик и Оливье в основном обсуждали дела на фирме, говорили они по-английски. Мы с Шанталь неловко пытались поддержать разговор на смеси английского и французского. Я попробовала было ограничиться одним французским, но стоило Шанталь почувствовать, что мне трудно подобрать нужное слово, как она переходила на английский. Настаивать было бы невежливо, так что и мне приходилось возвращаться к английскому, пока предмет не будет исчерпан; затем, после паузы, я вновь заговаривала о чем-то другом по-французски. В общем, получилось нечто вроде светской дуэли; по-моему, ей доставляло скрытое удовольствие демонстрировать, насколько ее английский лучше моего французского. Судя по всему, к пустой болтовне Шанталь вкуса не испытывала, за какие-то десять минут она высказалась по поводу событий в самых горячих точках планеты – Боснии, Израиле, Северной Ирландии, – а когда выяснилось, что на достойном уровне поддержать этот разговор я не могу, презрительно фыркнула.

И Оливье, и Шанталь ловили буквально каждое слово Рика, меня же едва слушали, хотя в отличие от него я старалась говорить с хозяевами на их родном языке. Вообще-то терпеть не могу сравнивать себя с Риком – в Штатах мне это и в голову бы не пришло.

Уехали мы под вечер, обменявшись с хозяевами поцелуями и пообещав на прощание пригласить их к себе в Л иль.

«Вот веселья-то будет», – подумала я.

Когда дом скрылся из виду, я стащила с себя насквозь промокший от пота жакет. В Штатах было бы не важно, видят друзья пятна у меня на руках или нет. Правда, будь мы в Штатах, никакого псориаза у меня бы не было.

– Славная пара, правда? – начал Рик наш обычный обмен мнениями.

– Они не прикоснулись ни к вину, ни к цветам.

– Да, но ведь у них целый винный погреб. Классный дом.

– Знаешь, я как-то не задумывалась об их материальном преуспевании.

Рик искоса посмотрел на меня:

– Похоже, тебе там не понравилось, малыш. Что-нибудь не так? Что именно?

– Не знаю даже. Просто мне кажется… просто мне кажется, что я здесь чужая, вот и все. У меня не получается говорить с людьми, как в Штатах. За все время, что мы во Франции, единственным человеком, с кем мне удается поддерживать более или менее связный разговор, стал, если не считать мадам Сентье, Жан Поль, а впрочем, и это нельзя назвать нормальной беседой. Скорее уж пикировка, скорее…

– Кто такой Жан Поль?

– Библиотекарь в Лиле, – как можно небрежнее бросила я. – Он помогает мне разобраться с генеалогией. Сейчас он уехал, – добавила я ни к селу ни к городу.

– И что же вы там вдвоем накопали?

– Да не много. Кое-что сообщил мой швейцарский кузен. Знаешь, раньше мне казалось, что чем больше знаешь о своей французской родословной, тем легче здесь жить, но теперь я вижу, что это не так. Во мне все еще видят американку.

– Так ты и есть американка, Элла.

– Да знаю я, знаю. Но неплохо бы хоть чуть-чуть перемениться, пока я здесь.

– А зачем, собственно?

– Зачем? Затем… затем, что иначе я слишком бросаюсь в глаза. В людях хотят видеть нечто привычное, хотят, чтобы они походили на других. К тому же на тебя неизбежно оказывает воздействие окружающая обстановка, люди, их образ мышления, язык. Все это меняет тебя, хотя бы немного.

Рик выглядел явно озадаченным.

– Но ведь ты – то, что ты есть.

Он сменил полосу движения, да так внезапно, что следующие за нами машины возмущенно засигналили.

– Тебе совершенно нет нужды меняться ради кого-то.

– Я не то имею в виду. Речь идет скорее об адаптации. Ну как бы это объяснить? Скажем, в здешних кафе не подают кофе без кофеина, стало быть, приходится либо пить поменьше настоящего кофе, либо не пить вовсе.

– На работе секретарша варит мне кофе без кофеина.

– Рик…

Я умолкла и досчитала до десяти. Похоже, он нарочно не желал понимать меня, придавая моим метафорам буквальный смысл.

– А я думаю, тебе будет гораздо проще, если ты выбросишь все это из головы, адаптацию и все такое прочее. Тогда люди будут воспринимать тебя такой, какова ты есть.

– Может, ты и прав.

Я посмотрела в окно. Сам-то Рик умеет выглядеть своим в любой компании, не прилагая никаких усилий. Это как его прическа, она выглядит так естественно, что никто не обращает внимания, не находит странной. А я, наоборот, как ни стараюсь войти в среду, все равно торчу, как небоскреб среди пятиэтажек.

Рику надо было на часок заскочить на работу. Сначала я хотела посидеть в приемной и почитать либо поиграть на компьютере, но настроение было настолько скверное, что раздумала и пошла прогуляться. Контора Рика находилась в самом центре Тулузы, в районе узких улочек и бутиков, у витрин которых, как и всегда по воскресеньям, болталось полно людей. Я растворилась в толпе, разглядывая элегантные наряды, изделия из золота, дамское белье. Его культ во Франции неизменно поражал меня, даже в крохотных городках вроде Лиль-сюр-Тарн имеются специальные магазины дамского белья. Глядя на все эти немыслимые изделия, кружево, фасоны, призванные подчеркнуть женскую красоту, я с трудом могла вообразить, что все это на самом деле носят. Во всем этом нарочитом подчеркивании сексуальности есть что-то сугубо неамериканское.