Дева в голубом - Страница 12

Он кивнул.

– Так что же это за кошмар? Попробуйте описать.

Я перевела взгляд вниз, на реку.

– Помнятся только обрывки. Ничего связного. Звучит голос – нет, два голоса, один человек что-то говорит по-французски, другой плачет, даже рыдает. Все происходит словно в тумане, воздух вокруг тяжелый, тяжелее воды. А в конце – глухой стук, как если бы кто-то хлопнул дверью. И почти повсюду разлит голубой цвет. Повсюду. Не знаю, что меня так пугает, но всякий раз, как я вижу этот сон, хочется вернуться домой. Наверное, дело не столько в происходящем, сколько во всей атмосфере. И еще в том, что сон все время повторяется, будто теперь мне до конца жизни от него не избавиться. Это самое худшее. – Я замолчала.

Раньше мне и в голову не приходило, как хочется поделиться с кем-нибудь своими переживаниями.

– Вернуться домой – вы имеете в виду Соединенные Штаты?

– Ну да. А потом начинаю злиться на себя, что испугалась какого-то сна.

– А голубое как выглядит? На что похоже? – Жан Поль указал на рекламу мороженого в витрине кафе.

Я покачала головой:

– Нет, тут слишком ярко. То есть я хочу сказать, голубой цвет во сне, он тоже яркий. Очень яркий. Но он яркий и одновременно темный. Красивый цвет, однако во сне он наводит на меня тоску. И в то же время ощущаю какой-то подъем. У этого цвета словно бы два разных оттенка. Удивительно вообще-то, что я цвет запомнила. Раньше мне казалось, что сны бывают только черно-белые.

– А голоса? Что за голоса?

– Не знаю. Иногда мой собственный. Иногда я просыпаюсь от своих слов. Я почти слышу их, словно за мгновение до этого в комнате наступила тишина.

– И что же это за слова? Что именно вы говорите?

Я на секунду задумалась и покачала головой:

– Не помню.

– Попытайтесь вспомнить. Закройте глаза. – Он пристально посмотрел на меня.

Я сделала, как он сказал, и надолго закрыла глаза. Жан Поль молча сидел рядом. Я уже готова была сдаться, как вдруг в голове сложилась фраза:

– Je suis un pot cassé.

Глаза у меня раскрылись сами собой.

– «Я – разбитый сосуд»? С чего бы это?

Жан Поль удивленно посмотрел на меня:

– Может, еще что-нибудь вспомните?

Я вновь закрыла глаза.

– Tu es ma tour et fortresse[10],– пробормотала я после некоторого молчания.

Я открыла глаза. Жан Поль даже лоб наморщил от напряжения и пребывал, казалось, далеко отсюда. Я буквально физически ощущала, как работает его мысль, блуждающая по гигантским пространствам памяти, просвечивающая их насквозь, отвергающая одну возможность за другой, пока наконец что-то не щелкнуло и он вернулся. Прицелившись взглядом на рекламу мороженого, он начал декламировать:

Он скандировал, и я чувствовала, как в горле начинает першить, а в глазах собираются слезы. Звук беды слышался в его голосе.

Я вцепилась пальцами в подлокотники и вжалась в спинку стула, словно в поисках опоры. Дождавшись, пока он закончит, я откашлялась.

– Что это? – тихо спросила я.

– Тридцатый псалом.

– Псалом? – Я сдвинула брови. – Из Библии?

– Ну да, – скупо улыбнулся он.

– Но мне откуда знать все это? Я в жизни не читала псалмов, даже по-английски, не говоря уж о французском. Но слова мне знакомы. Я точно их где-то слышала. Но вам-то они откуда известны?

– В церкви слышал. В детстве нас заставляли заучивать псалмы. Кроме того, одно время они были частью моих профессиональных занятий.

– Вы хотите сказать, что обучение библиотечному делу требует знания псалмов?

– Нет-нет, то было раньше, когда я занимался историей. Историей Лангедока. Собственно, это и сейчас мое главное дело. То, что я по-настоящему люблю.

– А что такое Лангедок?

– Все то, что вокруг нас. От Тулузы и Пиренеев до самой Роны.

Жан Поль очертил еще один круг на салфетке, заключающий в себе кружок поменьше – Севен, – и большую часть коровьей шеи и морды.

– Местность названа так благодаря языку, на котором здесь когда-то говорили. «Ос» на этом языке означает «да». Langue d'oc – язык «да».

– Ну а с псалмом тут что общего?

– Это не так просто объяснить. – Жан Поль ненадолго умолк. – В общем, именно этот псалом декламировали гугеноты, когда приходила беда.

В тот вечер после ужина я наконец-то рассказала Рику о сне, максимально подробно описав и голубое, и голоса, и всю атмосферу происходящего. Кое-что я, впрочем, опустила: что на этой территории уже побывал вместе со мной Жан Поль, что слова – стихи из псалма и что сон приходит только после любовных утех. Из-за того, что приходилось тщательно подбирать слова, рассказ получился более складным и не принес даже подобия того облегчения, какое испытала я при общении с Жаном Полем, когда речь текла естественно и непринужденно. Рассказывая историю Рику, приходилось придавать ей некую форму, и в результате события как бы отделились от меня и начали жить своей собственной вымышленной жизнью.

Рик и воспринял их соответственно. В том, как я рассказала свой сон, дело или в чем другом, но слушал он невнимательно. В отличие от Жана Поля никаких вопросов Рик не задавал.

– Рик, ты меня слушаешь? – спросила я в конце концов, придвигаясь к нему и дергая за хвост на затылке.

– Естественно. У тебя кошмары. В голубом цвете.

– Мне просто захотелось с тобой поделиться. Из-за них я так устаю в последнее время.

– Впредь сразу буди меня.

– Ладно.

Я знала, что никогда этого не сделаю. В Калифорнии я разбудила бы его не задумываясь, в ту же минуту, но теперь что-то переменилось, и поскольку Рик остался прежним, то, стало быть, дело во мне.

– Как твои занятия?

Я пожала плечами, раздраженная, что он сменил тему.

– Нормально. Впрочем, нет. Ужасно. Снова нет. А-а, не знаю. Иногда мне кажется, что я никогда не смогу быть акушеркой во Франции. Мне не удалось найти верных слов, когда младенец начал задыхаться. Если я даже на это не способна, то о какой помощи при схватках можно говорить?

– Но ведь дома ты работала и с латиноамериканками.

– Это не то. Положим, они не говорили по-английски, но и от меня не требовалось говорить по-испански. А здесь на французском все – больничное оборудование, лекарства, дозировка.

Рик отодвинул тарелку и нагнулся ко мне, упершись локтями в стол.

– Слушай, Элла, куда подевался твой оптимизм? Надеюсь, ты не собираешься вести себя как французы? С меня этого и на работе вполне хватает.

Даже памятуя о своем отношении к пессимизму Жана Поля, я не удержалась от того, чтобы повторить его слова:

– Я просто пытаюсь быть реалисткой.

– Да, и это на работе мне приходилось слышать.

Я хотела было огрызнуться, но вовремя остановилась. Да, это правда, во Франции оптимизма у меня поубавилось. Может, я невольно усваивала здешний стиль. Рик старался во всем найти светлую сторону, отсюда и его успешная карьера. Между прочим, именно поэтому к нему французы и обратились, именно поэтому мы здесь. Так что я почла за благо промолчать.

Ночью мы занимались любовью. Рик изо всех сил старался не замечать моего псориаза. Потом я лежала на спине, терпеливо ожидая прихода сна, а с ним и кошмара. И он пришел, только на сей раз не такой, как обычно, все виделось намного отчетливее. Голубое облако висело надо мной, как яркое полотно, и оно плавно покачивалось, обретая плотность и форму. Я проснулась от слез и звучащих в ушах голосов.