Дева в голубом - Страница 10

Он подозвал официанта. Испытывая неловкость, я упорно смотрела на реку, лишь бы не встретиться с ним взглядом. Тарн – река большая, около ста ярдов шириной, с зеленоватой поверхностью, тихая, почти неподвижная. Но, приглядевшись внимательнее, я уловила медленное движение. Время от времени на поверхности мелькали какие-то темные, вернее, ржавого цвета огоньки и тут же рассеивались, словно уходя под воду. Я завороженно следила за красными пятнами и всякий раз, как они исчезали, испытывала двойственное ощущение – облегчение и одновременно разочарование, за которым приходило нетерпеливое ожидание новой вспышки. И когда она возникала, я невольно вздрагивала, но глаз не отводила, пока ржавое пятно не рассеется до конца.

Появился, загородив мне вид на реку, официант с чашкой кофе на серебряном подносе. Я повернулась к библиотекарю.

– Что это за красные пятна на реке? – спросила я по-французски.

– Глина с холмов, – ответил он по-английски. – Недавно был оползень, обнаживший подпочвенную глину. Ее смыло в реку.

Я снова повернулась в ту сторону и, не отводя глаз от реки, заговорила по-английски:

– Как вас зовут?

– Жан Поль.

– Спасибо за читательский билет, Жан Поль. Очень любезно с вашей стороны.

Он пожал плечами, освободив меня от необходимости распространяться на эту тему.

Мы долго сидели, не говоря ни слова, просто отхлебывая кофе и глядя на реку. На майском солнце стало жарко, и я была не прочь снять жакет, только не хотелось демонстрировать ему свой псориаз.

– А почему вы не в библиотеке? – Я вдруг нарушила молчание.

– Среда, а по средам библиотека не работает.

– Ясно. И давно вы там?

– Три года. До этого работал в городской библиотеке Нима.

– Так это ваша постоянная работа? Вы профессиональный библиотекарь?

Он искоса посмотрел на меня и зажег сигарету.

– Да, а что?

– Просто… вы не похожи на библиотечного работника.

– А на кого же я похож?

Я пристально посмотрела на него: темные джинсы и мягкая, красноватого цвета рубаха из чистого хлопка. Через спинку стула перекинут черный блейзер. Загорелые руки густо покрыты черными волосами.

– На гангстера, – сказала я наконец. – Разве что солнечных очков не хватает.

Жан Поль слегка улыбнулся и выпустил струйку дыма, образовавшую вокруг его лица голубое облачко.

– Как это у вас, американцев, говорится? «Не судите о содержании книги по ее обложке», – так, кажется?

– Туше, – улыбнулась я.

– Так что же вы делаете во Франции, Элла Турнье?

– Мой муж архитектор. Он работает в строительной фирме в Тулузе.

– А здесь вы почему?

– Нам захотелось пожить в маленьком городке, так, для разнообразия. Раньше мы жили в Сан-Франциско, выросла я в Бостоне.

– Я спросил, вы здесь почему?

– А-а… – Я помолчала. – Да просто потому, что здесь мой муж.

Он приподнял брови и затушил сигарету.

– То есть я хочу сказать, что я охотно согласилась приехать сюда. Я была рада переменить обстановку.

– Были рады или рады сейчас?

– У вас превосходный английский, – фыркнула я. – Где занимались?

– Я прожил два года в Нью-Йорке. Учился в Колумбийском университете на библиотекаря.

– Что-что? Жили в Нью-Йорке, а потом приехали жить сюда?

– Сначала в Ним, а потом сюда, именно так. – Он улыбнулся. – А что в этом удивительного, Элла Турнье? Здесь мой дом.

Честно говоря, мне надоела эта «Элла Турнье». Он смотрел на меня с той же улыбкой, непроницаемой и снисходительной, какая играла у него на губах в библиотеке, при первой встрече. Хорошо, что я не видела, как он выписывал мне читательский билет, – вполне вероятно, в его исполнении это был такой же царственный жест.

Я резко поднялась и пошарила в кошельке, отыскивая мелочь.

– Славно поболтали, но мне пора. – Я положила деньги на стол.

Жан Поль посмотрел на горстку монет, нахмурился и едва заметно покачал головой. Я покраснела, сгребла монеты и направилась к выходу.

– Au revoir, Ella Tournier. Надеюсь, вам понравится Генри Джеймс.

Я круто обернулась:

– Слушайте, почему вы с таким нажимом повторяете мою фамилию?

Он откинулся на спинку стула. В глаза ему ударило солнце, и выражения лица я не уловила.

– Так вы скорее привыкнете к ней. И она действительно станет вашим именем.

Из-за забастовки почтовых работников ответное письмо кузена Жакоба Турнье пришло с запозданием, только первого июня, через месяц после моего послания. В конверт были вложены две страницы, покрытые крупным, почти не поддающимся расшифровке почерком. Положив рядом словарь, я принялась за работу, но она оказалась настольно трудной, что после неудачных попыток отыскать несколько слов я остановилась и решила попытать счастья в библиотеке с ее куда более полным словарем.

Когда я вошла в зал, Жан Поль, сидя за столом, разговаривал с каким-то мужчиной. В манерах его и выражении лица ничего не изменилось, но когда я проходила мимо, он поднял на меня взгляд – я отметила это с удовлетворением. Взяв с полки несколько словарей, я села за стол спиной к нему, злясь на себя, что уделяю ему слишком много внимания.

В библиотеке дело пошло веселее, впрочем, и в этих словарях нескольких слов не нашлось, а еще больше – я просто не сумела разобрать. Промучившись над одним абзацем минут пятнадцать, я в изнеможении откинулась на спинку стула и в этот самый момент слева от себя заметила Жана Поля. Прислонившись к стене, он смотрел на меня, и на губах его играла улыбка столь сардоническая, что захотелось ударить его.

Я вскочила на ноги, подтолкнула письмо в его сторону и прошипела:

– Сами попробуйте.

Он взял письмо, бегло просмотрел его и кивнул:

– Оставьте. В среду увидимся в кафе.

В среду утром он сидел за тем же столиком, на том же стуле, но небо нынче было затянуто облаками, и красноватые пузыри на поверхности воды не вздувались. На сей раз я села не рядом, а напротив, спиной к реке и лицом к нему. В кафе было пусто: официант, читавший газету, проследил взглядом, как я сажусь, и, уловив мой кивок, отложил ее в сторону.

В ожидании кофе мы не обменялись ни словом. Для светского разговора я чувствовала себя слишком усталой; сейчас были стратегические дни текущего месяца, и три ночи подряд мне являлись кошмары. Заснуть после них я не могла и часами просто лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к ровному дыханию Рика. Некоторой компенсацией могла бы стать полуденная дрема, но чувствовала я себя потом разбитой и больной. Впервые в жизни мне стало понятно выражение лица молодых матерей – недоуменное и усталое: так выглядят хронически недосыпающие люди.

Принесли кофе, и Жан Поль положил на стол письмо Жакоба Турнье.

– В нем есть несколько специфических швейцарских выражений, – пояснил он, – которых вам, наверное, не понять. Да и почерк неразборчивый, хотя мне приходилось видеть и похуже. – Он протянул письмо, переписанное едва ли не каллиграфическим почерком.

«Дорогая кузина, какая радость, что Вы написали мне! Я прекрасно помню, хоть и давно это было, краткий визит Вашего отца в Мутье и счастлив познакомиться с его дочерью.

Извините за задержку с ответом на Ваши вопросы, но пришлось покопаться в старых бумагах моего деда, связанных с историей семейства Турнье. Видите ли, это он у нас самый большой любитель генеалогии, он и занимался изысканиями в этой области. Семейное древо – его работа; в письме трудно описать его или воспроизвести, так что придется Вам приехать сюда.

Тем не менее некоторыми сведениями поделиться готов. В Мутье первое упоминание имени Турнье относится к 1576 году. Это некий Этьен Турнье, и его имя значится в списке военнослужащих. Имеется также запись о крещении другого Этьена Турнье, сына Жана Турнье и Марты Ружмон. С того времени свидетельств почти не осталось, но затем имя Турнье начинает мелькать все чаще и чаще – с восемнадцатого века и поныне семейное древо ветвится довольно пышно.