Дети перестройки - Страница 11

– Нет, не будем, – после некоторого раздумья уверенно произнёс Нищета. – Просто не сможем. Устали мы, Маня, и это усталость не одного индивидуума. Это усталость поколений. Как бы тебе, Маня, проще объяснить основы формирования отношений в развитом европейском государстве? Представь отару овец, мирно пасущуюся на их заливных альпийских лугах. Пасутся они, и заметь, жиреют исключительно для собственного удовольствия. И что характерно для их демократии, вокруг никаких тебе хищников. Или, предположим, есть что-нибудь такое, но оно заинтересовано в побочных продуктах жизнедеятельности отары – шерсти, сыре… Другими словами, только в побочных продуктах питания. И при этом, заметь, не пожирают самих овец. Или пожирают, но цивилизованно, без ущерба для самой отары. Это, будем говорить, их демократия. Теперь объясняю, как это делается у нас. Хочу отметить, что терминологию я использую одну и ту же. Я имею в виду такие понятия, как «демократия», «принципы равных возможностей», «защита прав человека» и т. д. Картина та же – овцы и трава, но имеется несколько незначительных нюансов. Во-первых, трава не настолько сочная, как в предыдущем варианте, а, следовательно, и овцы не тех весовых кондиций. Тощие, прямо скажем, овцы. Спартанцы. Во-вторых, даже вокруг этой хилой отары постоянно кружится стая голодных хищников. Так сложилось, что это единственный источник их пропитания, что, конечно же, негативно сказывается на поголовье. Что делать бедным овечкам, чтобы сохранить популяцию? Один из вариантов – отару может возглавить козёл. Такие факты науке известны. Он как руководитель коллектива более организован.… В состоянии сплотить отару и сократить потери личного состава. Но они всё-таки будут иметь место. Есть второй вариант. Это пастухи и собаки.… Но они, также как и волки, питаются мясом. Выбор, как видишь, небольшой.

– Тебя послушать – жить не хочется, – загрустила Маня. – Давай сменим пластинку. Поговорим о чём-нибудь не таком мерзком. Я тебе сейчас расскажу фактик, обхохочешься. Приходилось видеть нашего нового соседа из третьей квартиры?

– Я к соседям не присматриваюсь, – угрюмо проворчал Нищета. – На кой чёрт они мне, соседи эти?

– Этого-то ты должен был заметить, – настаивала Маня. – Молодой такой, симпатичный. Серьга в ухе у него торчит. Ей-богу баба, а не мужик.

– Ну и что здесь весёлого?

– Мне Петровна рассказала, – продолжила с таинственным видом Маня, подмигивая, – что этот молодой симпатичный сукин сын абсолютно равнодушен к дамскому полу. Больше предпочитает с мужиками общаться. Уловил?

– Тоже мне, Америку открыла, – с обидным равнодушием проронил Нищета. – Это голубой. Он же гомосексуалист, он же очковтиратель. Таких переориентированных сейчас пруд-пруди. Это не новость. Это сегодня одна из немногочисленных примет демократических преобразований.

– Как пруд-пруди? – возмутилась Маня. – Куда же мы идём? Ведь при таких делах процент рождаемости детей до невозможности упасть может. Ниже всякой критической отметки.

– Я, как проводник демократических принципов во всём, – весело приосанился Василий Митрофанович, – не могу согласиться с такой однобокой трактовкой проблемы. Это, Маня, необъективный взгляд с точки зрения логики слабого пола. Тут явно прослеживаются меркантильные интересы прекрасной половины человечества. Сексуальный рэкет. А вообще-то положа руку на сердце, я тебе так скажу: сексуальная ориентация – это личное дело самого ориентируемого. Лишь бы человек калекой не был. Было бы с чем ориентироваться, всё остальное – вопрос вкуса. А вообще-то, женщины сами виновны в том, что такая пикантная ситуация сложилась.

– Надо же до чего договорился, – возмутилась Маня. – В чём же это мы виноваты?

– Ну как же? – Нищета снисходительно смотрел на разбушевавшуюся подругу. – Кто добивался равноправия? Кто долдонил с утра до вечера об уравнивании прав женщин и мужчин? Имеем закономерный результат. Сегодня мы так же легко можем встретить мужчину с серьгой в ухе или губе, как и женщину с кайлом и ломом на ремонтных работах где-нибудь на железнодорожных рельсах.

– Вась, ты что, серьёзно? – испугалась Маня.

– Какие уж здесь шутки? – строго оборвал её Василий Митрофанович. – Вопрос-то, сама видишь, назрел. Перезрел даже.

За окном темнело. День заканчивался.

– Темнеет, – заметила Маня зевая. – Вот и ещё один денёк закончился. И, слава Богу, неплохо.

– Пора на боковую.

Нищета, кряхтя и охая, устроился на диване. Маня побрела к кровати, и вскоре из дальнего угла донесся скрип металлической сетки.

Ну что, спокойной ночи, что ли? – донёсся до Нищеты её сонный голос.

– Спи, не разговаривай, – повернувшись на другой бок, пробормотал Нищета засыпая.

Утро следующего дня выдалось ясным. По комнате весело сновали озорные солнечные зайчики, время от времени запрыгивая на лицо Василия Митрофановича, беспокойно ворочавшегося на диване. Самый нахальный прочно разместился на переносице, беспокоя спящего. Мужчина, часто моргая редкими ресницами, открыл глаза, но ослеплённый ярким светом тут же, плотно сомкнул веки. Спать уже не хотелось. Усевшись на край дивана, Нищета принялся тупо обозревать грязный пол, прогоняя остатки сна. Осторожно нащупав рукою полиэтиленовую бутылку, поднёс горлышко к пересохшим губам и долго пил жадными глотками, проливая воду на пол. Хотелось курить. Немного помедлив, извлёк из кармана лежащих на полу брюк окурок сигареты и закурил, блаженно откинувшись на спинку дивана. За время сна с Нищетой произошла странная метаморфоза. Заснув накануне вечером представителем широко распространённой на земном шаре европейской расы, Василий Митрофанович проснулся, имея кожу прекрасного кобальтового цвета. Он покосился на старые настенные ходики, единственный механизм, еще работающий в этой квартире.

– Девять часов! Сон крепкий, как в дни трезвой молодости. Что происходит с организмом? – пробормотал он, пытаясь подняться с дивана и не замечая произошедших с ним перемен.

Как ни странно, но настроение с утра было приподнятое. Такое ощущение, будто лет двадцать сбросил. Голова не пухла с похмелья и пальцы рук противно не дрожали впервые за столько лет.

– Маня, где ты там? – позвал он. – Пробудись красавица от сна глубокого, разомкни уста сахарные, перегарные да поведай господину своему, чего это мы там с тобой вчера принимали внутрь организма. Не бальзам Биттнера случайно? – Ответа не последовало. – Спит, как убитая.

Медленно, слегка прихрамывая, он побрёл к кровати и склонился над спящей женщиной. Маня, синяя как баклажан, лежала на боку, не подавая признаков жизни. Не в состоянии оторвать наполненного ужасом взгляда от трупа, Василий Митрофанович со стоном отстранился, в панике пятясь вглубь комнаты.

– Боже мой! Умерла. Ночью умерла. Вся синяя. Отравились, – тонко заплакал он, отрешённо опускаясь на стул. – Ядовитая оказалась гадость. Подожди, подожди, почему же я жив в таком разе? Я-то жив пока. Вот именно пока. Выпили-то одинаково. Видимо, женский организм слабее. Господи, как я теперь один жить-то буду?

Разбуженная причитаниями Нищеты, Маня беспокойно заворочалась на кровати. Пробормотав нечто нечленораздельное и смачно шлепнув губами, она перевернулась на другой бок и вновь заснула. Нищета с выпученными от страха глазами бросился к спасительной двери, опрокинув стул. Проявив завидную резвость для человека, пребывающего в состоянии похмелья, он в считанные секунды оказался у входной двери. Маня, окончательно пробудившаяся от грохота, в испуге вскочив с кровати, замерла, мало что соображая спросонья. Василий Митрофанович, прижавшись спиной к стене, не сводил испуганного взгляда с воскресшей сожительницы.

– Боже мой, живая, – прошептал он осипшим от страха голосом. – Уже синяя, но ещё живая. И шевелится. Живой труп. Померещится же такая чертовщина. Надо успокоиться. Вся эта мерзость мне просто мерещится. Галлюцинации. Пойду поплескаюсь под умывальником, смою похмельный синдром и все эти разноцветные видения живительной струей, – бормотал он, исчезая за дверью.