Демидовы - Страница 12
Больше всего тревожила царя нехватка ружей, пушек, ядер. Заводы были мелкие, не хватало искусных ружейных мастеров, не находилось тороватых и цепких людей, способных разворотить горы, добыть руду, лить пушки и ядра. Ох, и круто было! А время не ждало, шло. Чего доброго, вот-вот король Карл с войсками нагрянет…
Никите Антуфьеву везло: к полдню от Троицы вернулся царь и, узнав, что его поджидает ружейник из Тулы, велел без проволочки позвать его. Петр находился за ранним обедом; Антуфьевых ввели в столовую палату. За царским столом сидело много преображенцев; неподалеку от государя, положив костистое лицо на руку, угрюмо поглядывал Ромодановский – голова Преображенского приказа. Кузнецу стало страшновато, под сердцем лег холодок. Акинфка, как драчливый петух, бойко поглядывал то на Петра, то на высокого кудрявого преображенца – того самого, чьему коню ладил подковы.
«Ишь сокол, куда залетел, – восхищался Акинфка, – и царю на ухо чегой-то шепчет, – поди, запанибрата с ним…»
Царь сидел одетый в зеленый кафтан с небольшими красными отворотами, на ногах – зеленые чулки и старые, изношенные башмаки. Рядом на лавке валялась черная портупея. Он жадно ел, широко расставив угловатые локти; изрядно проголодался в дороге; усы его при жевании топорщились. Завидя тульского кузнеца с сыном, Петр повел круглыми навыкате глазами и неуклюже кивнул головой. Это означало: садись! Кузнецы смутились: одеты были они в простые кожаны, в дегтярные козловые сапоги, кругом же царя – сподвижники в мундирах преображенцев, в расшитых камзолах и в навитых париках, тут же три боярина уселись в разубранных позументами и канителью шубах; на их мясистых лицах блестел пот. Длинный сутулый царь вытянул ноги, недружелюбно поглядел на боярские бороды и снова обратился к Никите:
– Садись!
Оно, правда, неловко садиться рядом с государем, да что поделаешь – царская воля хуже неволи, пришлось сесть. Никита украдкой покосился на сына: «Сиди да помалкивай, слушай, что старшие говорят».
Царь устал, но был весел; он выпрямился и налил чару:
– Ой, Демидыч, ко времени на Москву пожаловал. Побили нас свей, изрядно оконфузили: пушки под Нарвой порастеряли, вот вояки!
Петр засмеялся – сверкнули белые острые зубы. Хлопнул кузнеца по плечу:
– Дураков, когда учат, бьют. Битье впрок идет: научимся сдачи давать. – Царь толкнул Акинфку в бок.
За столом стоял гул, все держали себя привольно и каждый по своему нраву. Одни бояре дулись, как индюки. Государь смолк, сцепил большие руки, положил на стол, помолчал и сказал деловым тоном Никите:
– Демидыч, пушки надо лить. Колокола с церквей я велел поснимать – медь будет.
Кузнец провел корявой ладонью по черной бороде, наморщил высокий лоб: прикидывал что-то в уме.
– Того маловато будет, Петр Ляксеич, – степенно вставил кузнец. – Надо горы рыть да руду плавить.
Царь разжал руки, поглядел на Никиту:
– Верно, надо руду рыть…
– Опять же, Петр Ляксеич, – кузнец потупил глаза, – как ныне и пушки лить? На нашем тульском заводе льем мы для тебя, великого государя, всякие воинские припасы, а ныне по именному твоему царскому указу около Тулы леса на уголь и ни на какие дела рубить не ведено…
Петр молча слушал; достал из кармана глиняную короткую трубку, из-за обшлага – кисет, набил носогрейку кнастером и сладко затянулся горьковатым дымком. Кузнец продолжал:
– Теперь из-за угля в железных плавках и во всяких припасах чинится остановка… Великий государь, отпусти нас в Сибирь, на Верхотурские железные заводы, пушки да воинские припасы лить. Я чаю, война со свеями затяжная будет, а сбереженья ради пушек да припасов тех ой как много надо!
Царь вынул изо рта трубку, засопел носом. Напротив за столом сидел в пышном парике и в малиновом камзоле Шафиров. За день до того у царя с Шафировым шла беседа о казенных железоделательных заводах. До Каменного Пояса не скоро рукой достанешь – далеко; много трудностей в правлении сибирскими заводами. Нерадением, многими сварами и крамолами приставников горному делу причинялся немалый вред. Заводами сибирскими ведали воеводы беспечно и несмышлено и оттого вводили государство в немалые убытки; из-за больших потерь и хищений приставников заводам грозило совершенное разорение.
Петр через стол кивнул Шафирову:
– Слышал, Павлович, куда наш туляк гнет?
Шафиров приветливо оглядел тульских кузнецов, ответил царю:
– Гоже, но надо, государь, подумать.
Петр задумчиво постучал тугими ногтями по столу.
– Что ж, Демидыч, заходи ко мне вечерком, потолкуем; дело большое и мозгов требует немалых.»
– Мы, Петр Ляксеич, ужотка челобитную припасли на Невьянский заводишко, – не стерпел Акинфка. Батька Никита вздрогнул, потемнел. Худощавый, с приятными чертами лица Алексашка Меншиков наклонился к уху царя, шепнул ему что-то, и оба засмеялись…
Вечером Никита снова пожаловал к царю. Петр ждал в опочивальне: готовился на покой. Отвалился в кресле; за окном была мартовская тьма. Алексашка, высокий и гибкий, сидел перед царем на корточках, стаскивая сапоги. А Петр Алексеевич, раскинув длинные ноги, спокойно сосал глиняную трубочку.
Рядом на круглом столе валялись шахматы, картузы табаку, стояло блюдо с засахаренными лимонами. Огромная кафельная печь пылала жаром.
Никита несмело остановился у порога.
– Ну, пришел. Я уж подумал и решил…
У Никиты екнуло сердце: «Что-то решил царь?»
Петр, босой, прошелся по комнате. Алексашка поставил царские сапоги в угол и доброжелательно ткнул кузнеца в плечо:
– Радуйся, медвежатник, царь заводы дает…
Петр круто повернулся к Никите. Кузнец стоял не шелохнувшись, не знал, верить иль не верить. Царь взял его за плечи, тряхнул. Глядя в упрямые, глубоко запавшие глаза кузнеца, государь сказал:
– Отдам я тебе, Демидыч, завод на Нейве-реке да земли рудные округ. Отливай ты поспешно пушки да мортиры, делай фузеи, шпаги, сабли, тесаки, копья… Заводишко тот оплатишь в государеву казну в пять лет воинскими припасами да по ценам, кои я укажу…
– Государь, – начал Никита, и руки его задрожали.
Петр продолжал:
– Отдаю завод тебе, потому что знаю: твердый ты человек, крепок на руку и ловок, не ускользнет от тебя дело.
– Медвежатник, – сверкнул из угла веселыми глазами Меншиков. – Но, по очам вижу, и хапун здоровущий!
Длинные волосы на голове у царя висели лохмами, он почесал ногу об ногу, насупил брови:
– Ты, Демидыч, гляди у меня. Людишек не забижать, казну не обманывать. Заворуешься – быть на дыбе, хребет сломаю…
– Доволен будешь, государь. Оно верно, карман я свой стерегу, но и то понимаю: отечество оборонять надо, а без воинских припасов где тут от свеев убережешься.
На Спасской башне проиграли куранты; Петр сладко зевнул, протянул руку:
– Где челобитная? Давай, што ли… Ден через трое в приказ рудных дел наведайся…
– Понял? – Алексашка посмотрел на кузнеца. – Ну, а теперь иди. Тебе, мин герр, на покой пора… Дел у нас не оберись… Ну, иди, иди, кузнец, все! – Он вытолкнул туляка за дверь.
Никита надел на сильно полысевший череп лисий треух, с минуту постоял, прислушался. Царь о чем-то говорил с Меншиковым, но разобрать нельзя было.
Кузнец, не чуя под собою ног, заторопился на постоялый двор поделиться радостью с Акинфкой.
Ярыжка Кобылка, кабацкий человечишка без роду без племени, был проныра. Разнюхал ярыжка, где тульские кузнецы на постое стояли, – как из-под земли вырос перед ними. Никита сердито глянул на курносого худобородого ярыжку: «Чего только, кошкодав, под ногами вертится?»
Ярыжка не смутился, снял трепаную шапчонку – в дырьях торчала пакля, – поклонился кузнецу:
– Торопись, хозяин, весть хорошую принес тебе. Коли пойдешь со мной, доведу до Рудного приказа; там тебе царская грамота есть.
Подлинно, – отколь только пронюхал ярыжка, – в приказе рудных дел поджидали тульского кузнеца. Приказ помещался за кремлевской стеной, изба была брусяная, в слюдяные оконца шел тусклый, серый свет. Стены приказа, засаленные спинами просителей, хранили на себе следы чернильных пятен и пестрели непристойными рисунками и надписями. В углу из-за позолоченных окладов глядели строгие лики угодников; слабое пламя лампады еле колебалось перед ними.