Даурия - Страница 39

– Не в этом главное, – сказал ему старик. – Всех губернаторов и министров не перебьешь. Их у царя хватит…

Заметив, что подошедший Семен прислушивается к его словам, старик дернул за рукав молодого:

– Пойдем отсюда. Наше дело с тобой маленькое…

В китайской харчевне, куда зашел Семен, было прохладно и дымно. Только успел он заказать себе две порции щей и шкалик водки, как опять донеслись до него обрывки разговора о покушении. Семен безошибочно определял профессию людей, разговаривавших об этом, по острому запаху квасил и кожи, который исходил от их одежды. Было их четверо. Сидевший к Семену спиной, с красной от загара шеей, сутулый рабочий спрашивал другого, усатого, с умным и злым выражением лица:

– А кто, по-твоему, она?

– Известно, кто… Эсерка…

– Да откуда ты можешь знать? – усомнился первый.

– У эсеров такая мода. У них, кроме этой моды, ничего другого за душой не имеется. Настоящие революционеры делом занимаются, а эти кинжальчиками и бомбами балуются. Нашему рабочему делу от них только помеха и вред…

«Вишь ты какой, – глядя на усатого, подумал Семен. – Однако тебе, парень, тоже тюрьмы не миновать».

Из харчевни Семен ушел навеселе, по дороге прихватив полбутылки водки про запас. Когда поехали из Нерчинского Завода, взбрела ему, пьяному, мысль подзадорить Каргина и других конвойцев, возмущенных покушением на губернатора, хотя и сознавал он, что начинает игру с огнем.

– Храбрец баба! Поднесла наказному прошение. Не погон, так быть бы ему на том свете.

– Ты не болтай, Забережный, чего не следует, – пригрозил байкинский богач Никифоров. – А то мы тебя живо следом за той барынькой за решетку отправим!

– Вот тебе раз… А что я такое сказал?

– Такое, что за это живо упекут куда следует…

Тогда вмешался Каргин. Он строго прикрикнул:

– Семен! Ты свой язык не распускай. Пьяный, пьяный, а знай, что говорить…

Семен попробовал было огрызнуться, но он приказал ему:

– Я начальник конвоя. И приказываю тебе молчать!..

Когда на повороте дороги к Мунгаловскому остались они вдвоем, Каргин укоризненно сказал:

– И что ты на себе шкуру дерешь? Сам знаешь, какой человек Никифоров, он под стать нашему Сергею Ильичу…

– А с чего ты такой добрый? Что ты меня уговариваешь? Ведь ты – атаман.

– Вот потому и говорю, что атаман, – уклонился Каргин от прямого ответа.

Но Семен понимающе рассмеялся:

– Врешь! Это тебе Васюха Улыбин в голову врезался.

Каргин ничего ему не ответил и принялся сбивать нагайкой кое-где уцелевшие на придорожных березах жухлые листья.

Хорошо потрудились мунгаловцы за время отсутствия Каргина и Забережного. Пользуясь сухой и ясной погодой, занимались они скирдовкой хлеба. Еще с дальнего бугра увидели Каргин и Семен давно знакомую, но вечно новую и радостную картину. В золотисто-розовом свете вечернего солнца виднелись на казачьих гумнах любовно сложенные скирды, багряные стога гречихи, белые ометы овсяной зеленки. Тесно было гигантским скирдам богачей на просторных гумнах. Как горы, выглядели они рядом с тощими скирдами поселковой бедноты.

Когда проезжали мимо гумен купца Чепалова, Платона Волокитина и братьев Кустовых, Каргин с завистью сказал:

– Гляди, сколько у них наворочено. Что ни кладь – амбар хлеба. Всем нос утерли. За такими нам, грешными, не угнаться. Умеют…

– Чужими руками и не то можно сделать, – зло перебил его Семен. – Эти сволочи пшеницей засыплются, а работникам при расчете по пятнадцати рублей за год отвалят.

– И чего ты злишься, Семен? Каждый справный хозяин у тебя обязательно сволочь, мошенник, подлец. Других и слов у тебя для них нет. Нехорошо, паря, так. Надо же рассуждать по справедливости и меру знать.

– Я по справедливости и рассуждаю. Мой отец всю жизнь гнул на них спину, да и я немало годов побатрачил на их полях. Вот теперь и гляди: у них вон горы зерна, а у меня на гумне полынь да крапива.

– А кто же виноват в этом?

– Все, кто мне ходу в жизни не дает. Все, на кого я работал.

– Ну, это ты через край перехватываешь. Нечего на других пенять, если сам во всем виноват. С умом нужду всегда можно осилить.

– Конечно, если совесть потерять, так рубли сами в карман полезут.

– Чудно ты рассуждаешь, – хлестнув коня нагайкой, раздраженно сказал Каргин. – По-твоему, у нас только бессовестные хорошо живут. С такими рассуждениями, паря, недолго и в Кутомару попасть.

– Что же, если донесешь куда следует, очень свободно могу вместе с Васюхой Улыбиным очутиться.

– А ну тебя к черту! – выругался Каргин и поспешил расстаться с Забережным, свернув в первый попавший переулок.

Вечером пришли к Каргину послушать новости Платон Волокитин и Петрован Тонких.

– Ну, как твой кузнец? – спросил Петрована Каргин. – Он теперь что-то и глаз ко мне не кажет.

– Работы у него много, – сказал Петрован. – Бывает, что и ночует в кузнице. Совсем заработался. А потом, если хочешь знать, дело тут не совсем чистое. Приезжают к нему в кузницу по ночам какие-то неизвестные люди. Замешкался я намедни у себя на мельнице и домой возвращался уж далеко за полночь. Поравнялся с кузницей, гляжу – огонек. «Долгонько не спит», – думаю. Решил зайти покурить, заодно спросить, какую ему еду на обед прислать. Подхожу, брат, и вижу: стоят у кузнечного станка привязанные кони в седлах, а Нагорный с гостями в кузне сидит, разговаривает. Как завидели они меня, сразу замолчали. Вижу, не рад мне кузнец. Объяснил я тогда, зачем побеспокоил его, и ушел. Назавтра решил спросить, что это за люди у него были. Смутился малость кузнец, а потом, как по-писанному, рассказал, что приезжали к нему люди с прииска Шаманки. Возвращались они, дескать, из Нерчинского Завода домой, а за попутье привезли ему посылку от знакомых.

– Хорошее попутье – семь верст крюку, – рассмеялся Платон.

А Каргин тоненько свистнул и нараспев проговорил:

– Подозрительное дело… Спасибо, Петрован, что сказал. Живем мы рядом с каторгой, а в таком месте всякое может случиться.

На другой день Каргин поехал в станицу, чтобы сделать отчет о поездке Михайле Лелекову, и, хоть и не любил выскакивать вперед раньше времени, не удержался, рассказал о подозрительном поведении Нагорного.

Заметно важничавший перед Каргиным, станичный атаман долго молча расхаживал по кабинету, поскрипывая новыми сарапульскими сапогами. Потом строго прикрикнул:

– Смотри не зевай! Тут дело серьезное, политикой пахнет. Чуть что – сразу хватать надо… А потом запомни, господин поселковый атаман, раз и навсегда: за станицу в ответе я. И нечего тебе без моего ведома пускать на жительство всяких проходимцев.

За кузницей была установлена слежка. Подговорил Каргин на это дело безродного поселкового бобыля Канашку Махракова, пообещав ему в случае удачи две красненьких. И ровно через неделю, на рассвете, Канашка забарабанил как полоумный в ставни каргинской горницы.

– Какого черта грохаешь так? – выругался Каргин, открывая дверь. – Не можешь полегче?

– Дело, атаман, не ругай ты меня. Зря будить я не стану… – скороговоркой заговорил Канашка и попросил, входя в комнату: – Дай Канашке горло промочить, согреться, и он тебе расскажет. Такое расскажет, что ахнешь! Только выпить надо. Продрог, как собака.

Как ни торопил его Каргин, Канашка молчал, пока не получил стакан водки. Опорожнив его одним духом, он взял из рук Каргина бутылку с оставшейся в ней водкой и сунул в карман домотканой шинельки. Только тогда начал рассказывать:

– Лежит это, паря, Канашка в кустиках, краюху уплетает да звезды на небе считает. К утру от холода зуб на зуб не попадал, и крутился Канашка, как червяк на огне. А когда первые петухи запели, услыхал вдруг Канашка – за речкой телега скрипит, прямо к кузнице сворачивает. Затаился тут Канашка ни живой ни мертвый. Подъехала телега, вылезли из ее двое. А кузнец их, надо быть, давно дожидался. Только стукнули они в дверь, как он на пороге. Выгрузили они из телеги какой-то сундук, занесли в кузницу, и начался у них потом разговор. Подполз я тут к самой стене, прислонился к отдушине и замер. Всего я не понял, мозги у меня не так устроены, чтобы все понять, а что тебе надо, понял. Разрази меня гром вот на этом самом месте, ежели я не слыхал, что разговор о побеге шел!