Даурия - Страница 21

– Как она, житуха-то?

– Да ничего, живем – хлеб жуем.

– Слышно, будто бы покумился ты?

Удивленный Епифан уставился на него непонимающими глазами.

– Да никак с каторжанской родовой… Говорят, ворота-то тебе улыбинский сынок высмолил.

Кругом весело захохотали. Епифан повернулся и молча пошел из лавки.

Дома Дашутка мыла в горнице пол. Не говоря ни слова, он хлестнул по спине прихваченной в сенях ременной плеткой. На голубенькой кофточке Дашутки сразу проступила красная полоска. Как подкошенная, растянулась она на мокром полу. Епифан стоял над ней и спрашивал незнакомым сиплым голосом:

– Ты не знаешь, кто мазал ворота?

– Утоплюсь!.. – завыла Дашутка.

– Я тебе утоплюсь! – он снова ударил ее. – Кто, ты мне скажи, с Ромкой Улыбиным гулял?.. Не вой, а говори.

– Не гуляла я с ним… Только раз он меня до ворот проводил, – давилась Дашутка слезами. – Он, может, за то и мазал ворота, что гулять я не стала с ним.

– Врешь!

– Расшиби меня громом, ежели я вру, тятенька!.. Не корилась я ни Ромке, ни кому другому. Напрасно меня опозорили.

– Ладно, – процедил Епифан сквозь зубы. – Попадет мне этот выродок, так я ему кишки вокруг головы обмотаю. На каторгу пойду, а за обиду мою он дорого заплатит.

Слух о проделке Романа дошел и до Улыбиных. Сразу понял Северьян, чем это грозит сыну, если дознается Епифан. В руки ему попалась скалка, на которой катают белье. Этой скалкой он и ударил Романа.

– Я тебе, иродово семя, лагушок с дегтем на шею привяжу… По всем улицам проведу тебя в таком виде. Пускай люди знают, какого подлеца Северьян вырастил… Себя не пожалею, а тебя научу уму-разуму. Теперь до смертоубийства дело может дойти. Я Епифана знаю, тебе достанется, да и мне попадет… И в кого ты такой непутевый уродился?

Молча перенес отцовские попреки Роман. Не шевелясь, понуро он сидел перед ним, мучимый раскаянием. На душе было так скверно, что хоть в петлю лезь. Только упрямство мешало ему вслух сознаться в своей вине, попросить прощения.

Пораздумав, Северьян заседлал Гнедого, сунул в карман бутылку водки и поехал к Епифану.

Епифан встретил его в ограде с колом в руках, темный от гнева.

– Зачем пожаловал?

Северьян слез с коня и смело пошел к нему.

– Вот что, Епифан, хочешь бить – бей. Прямо говорю – виноват я перед тобой. Я своего подлеца до полусмерти избил… А теперь вот приехал… Или убивай, или мириться будем… Ежели хочешь, я его за телегой через весь поселок проведу с лагушком на шее.

– Убирался бы ты подобру-поздорову.

– Не уйду… Казни или милуй… Совестно мне перед тобой. Всю жизнь хорошими товарищами жили.

– Сладко поешь! – Епифан рванул на себе рубаху. – Опозорили, осрамили на весь поселок, а теперь мириться вздумали? Убирайся, мне глядеть на тебя муторно! – Он отбросил в сторону кол.

– Я своего выродка перед всем поселком заставлю сознаться, что нет на твоей Дашке вины. Хоть сейчас пойдем к атаману.

Епифан с досадой махнул рукой.

– А ну тебя к дьяволу с атаманом!.. Рвет мое сердце. Люди в глаза насмехаются, по улице пройти совестно…

– Давай-ка, брат, лучше выпьем, да и забудем про все, – предложил Северьян, извлекая из кармана бутылку. – Какая радость врагами-то жить?

– Эх, была не была! – тяжко вздохнул Епифан. – Заходи в дом.

– Ну, спасибо, брат, – сказал растроганный Северьян. – Хорошее у тебя сердце, отходчивое. Прощай уж ты меня, раз такое дело вышло.

Вернулся он от Епифана поздно вечером, изрядно подвыпив. Всю дорогу громко разговаривал с самим собой о том, что Епифан хороший человек и ссориться с ним никак нельзя.

А приехав домой, похвастался Авдотье:

– Помирился я с Епифаном, баба. Плохо, что нельзя Ромку женить до службы, а то бы я Дашутку в два счета высватал. Епифан не прочь с нами породниться.

В один из праздничных вечеров состоялась в Мунгаловском бурная сходка. Платон Волокитин распахал под пары в логу у кладбища десятинную залежь Никулы Лопатина. Никула пожаловался атаману, и атаман собрал сходку.

В сборной избе висела под потолком десятилинейная лампа с потрескавшимся эмалированным абажуром. В переднем углу, под темной иконой Николы-угодника, за столом, покрытым светло-зеленой рваной клеенкой, сидел поселковый писарь Егор Большак. На его шишковатом носу торчали очки с узкими медными ободками. Часто поплевывая на палец, писарь листал потрепанную, с чернильными кляксами на корках книгу протоколов и поверх очков исподлобья поглядывал на входивших с надворья казаков.

Скоро в избе стало дымно и тесно. На лавках не хватало мест, и люди садились на пол, подгибая под себя ноги. Глухой, жужжащий говор стоял в избе. С насекой в кожаном чехле появился Каргин. Раскланиваясь направо и налево, пробрался он к столу, поставил в угол насеку.

– Начнем?

– Пора… Начинай, – как потревоженное гнездо шмелей, загудела сходка.

– Вопрос у нас нынче такой… Платон Волокитин, значит, вспахал залежь у Никулы Лопатина… Так вот рассудить надо: кто прав, кто виноват.

– А ты не знаешь?.. Чего судить-то? Раз залежь Никулина – дело ясно, – раздались голоса.

С лавки поднялся Иннокентий Кустов, хитро сощурился и спросил:

– А ей, этой залежи-то, сколько лет было?

– Да без малого лет пятнадцать, – отозвался из-за порога Никула.

– Вот видели?.. У него пятнадцать годов земля гуляет, и никто не имеет права занять ее. Не вспаши ее Платон, так она бы еще двадцать лет пустовала… Это разве порядок?

– Правильно, – поддержали Кустова Сергей Ильич с Петрованом Тонких.

– Посмотрел бы я, что бы вы запели, ежели бы у вас такую залежь оттяпали, – напустился на Сергея Ильича Семен Забережный. – Залежь-то еще Никулин дедушка лопатой копал… Платон на готовенькое скорый…

– А ты помолчал бы! – прикрикнул на него Сергей Ильич.

– Я тебе не подданный, не приказывай! – огрызнулся Семен.

Поднялся шум, споры, те, что сидели, повскакали с мест, замахали руками.

Каргин надрывался, гремя кулаком по столу.

– Тише!.. Да говорите же по очереди!

Люди горланили все сразу. Уже лезли друг на друга с кулаками. За Платона горой стояли зажиточные. С пеной у рта доказывали они бедноте, что Никулина залежь пустовала очень долго, поэтому Платон мог смело ее захватить. У самих у них также довольно было пустующих залежей, на которых они косили сено. Но они знали, что беднота этих залежей не запашет – не под силу ей, и поэтому ломили напролом, добиваясь своего.

Далеко за полночь постановила сходка, что раз Платон запахал Никулину залежь, то теперь она и принадлежит ему. Но чтобы Никуле не было обидно, пусть Платон ему за нее заплатит. И Платон там же кинул Никуле трешницу:

– Возьми, паря, да не жалуйся.

– Да ты дай хоть пятерку, – попросил Никула. – В залежи-то десятина.

– Хватит с тебя… Все равно пропьешь, – оскалил зубы Платон.

Когда возвращались со сходки, Семен Забережный сказал Никуле:

– Ты эту трешницу не трать… Ты знаешь залежь Сергея Ильича у Озерной сопки?

– Знаю, а что?

– Давай спаримся с тобой, да и запашем ее. А ежели Сергей Ильич наседать на нас будет, мы ему эту же бумажку и кинем.

– Боязно, паря, с ним связываться… Ну его к Богу!

– Тогда дай мне дня на три твоего коня. Я назло горлодерам чепаловскую залежь пахать начну.

– Коня-то дать можно, – согласился Никула.

Назавтра в полдень, только что пообедав, Сергей Чепалов улегся в прохладной спальне подремать. Не успел еще заснуть, как его позвал приехавший с заимки Алешка:

– Папаша!

– Ась, – откликнулся купец, – чего тебе? Не мог подождать-то? – недовольно заворочался он на кровати.

– Дело, папаша, дело. – Алешка помедлил. – Сенька Забережный нашу залежь начал пахать.

Купец мгновенно поднялся с кровати.

– Где?

– У Озерной сопки… Однако с восьмуху уже вспахал.

– Кто ему разрешил-то?

– Никто не разрешал. Заехал, да и пашет. Я у него спросил, пошто чужое хватает, а он говорит: «Не все же вам одним хватать».