Да здравствует король (СИ) - Страница 20
В брошенных домах всегда было что-то трагичное. Много лет подряд они радовали жильцов теплом стен, уютом убранства, не ждали иного исхода в свои лета. Сейчас же медленно увядают, теряют сначала крыши, после стены и фасад, контуры, навсегда исчезая в памяти давно забытых потомками мертвецов. О старых постройках вспоминают лишь беззубые старики, только они могут рассказать о том, кто жил за теми камнями, чьей крышей были доски, что нынче пошли на костер. Дома рушатся, дома ломаются, и наблюдать за их медленным разложением Цирилле было больно. Интересно, как там хижина Высоготы?
Извозчик спрыгнул со своего места, и в нем ведьмачка узнала того тихого юношу – Карантира, дававшего ей инструкцию к коронации. Эльф ей не улыбнулся, но взгляд его выдавал если и не радость встречи, то искреннее сожаление о том, что она проходит вот так. Карантир отворил дверь перед своим королем и его хорошенькой спутницей, отступив от входа на пару шагов. Эредин ступил на территорию дома первым, Цири зашла за ним.
Пол скрипнул, приветствуя гостей, запах сырости и гнили уступил место свежести улицы. Цири опасливо оглянулась назад, услышав, что дверь за ней захлопнулась, но король взял ее за руку, прогоняя сомнения о случайности произошедшего. Голые каменные стены грязно-серого цвета, темные деревянные полы, выцветшие гобелены на стенах… Убранство казалось не заброшенным, но аскетичным, принадлежащим хозяевам, что не могут уследить за столь большим домом без посторонней помощи. Пыль копилась на полу и оставшихся внутри предметах мебели, кое-где виднелись грязные разводы, следы ног незваных посетителей.
– Что это за место? – спросила девушка, останавливаясь.
– Идем, ты сейчас все поймешь.
Эредин не желал произносить вслух истину, Цири сама могла ее достичь, лишь имея для того каплю терпения. Тогда понимание окажется еще острее, знание, полученное собственными силами, даст ей урок другого оттенка. Красного, острого, Цири должна его запомнить. Девушка опустила взгляд, шла вперед, переставляя все еще ноющие после пережитого вечером ноги. Эльф вел ее к лестнице, на второй этаж, чтобы показать ту самую комнату, ради которой гости и явились. Убранство не меняло тональности: Цири понимала, что здесь когда-то жила скромная многодетная семья, не имевшая ни большого дохода, ни вкуса, чтобы на малые деньги жить достойно.
Лестница кончилась, кончился и длинный коридор, освещенный скудным уличным светом, лившимся из единственного окошка впереди. Эредин отворил перед своей спутницей дверь, позволяя девушке войти внутрь первой. Запах знакомых сушеных трав окрасил первое впечатление приятными нотками, Цири прикрыла глаза, отдаваясь мелькавшим в разуме воспоминаниям. Не хватает только холода, едкого химического аромата и страха, бьющего по груди изнутри.
– Аваллак’х? – спросила она тихо, словно не желая произносить это имя при своем короле. – Это его дом?
– Был когда-то. Теперь это дом памяти тому, как выходец из самой неблагородной семьи может выбиться в верхние слои общества.. Но в таком свете его вижу лишь я, местные – в другом. Впрочем, Цири, мы тут не для этого. Подойди к его столу, взгляни на бумаги.
Оторвав взгляд от измалеванных нетвердой детской рукой стен, Цири глянула вперед. И верно, перед ней оказался стол, заваленный перьями, бумагами, старыми рисунками и книгами. Цирилла больше не оглядывалась к спутнику, девушка лишь шагнула вперед, плотно сжав губы, оглядев обглоданные молью шторы, развалившуюся в углу кровать. На старой желтой бумаге она увидела с трудом выведенных единорогов, эльфийских барышень и цветы разных форм, размеров и видов. Больше всего, впрочем, автор выделял розы, розы с пышными, дышащими свежестью бутонами, тонкими шипастыми стволами и поникшими головками.
– Почему все это не разворовали? Дверь же открыта.
– Эльфийский народ, Цири, уважительно относится к реликвиям своих собратьев. Краж в нашем государстве не было уже давно.
– А почему… Почему он не забрал все это с собой?
– Он покидал этот дом в большой спешке, многое оставил за спиной. Впрочем, это не удивительно, Креван долгое время не желал менять места дислокации. Даже когда уже был учеником знаменитого алхимика, все равно возвращался сюда. Ностальгия, привычка ли – я не могу знать.
– И что же заставило его уйти?
– Печальный итог печальной жизни, он убегал от воспоминаний. Теперь этот дом – негласный музей, посвященный Ларе, вот, как его видят остальные. Здесь письма, что она хранила при себе до самой смерти, рисунки, чертежи… Его письма. Свои бумаги, а особенно те, в которых расписывалась Лара, Креван забрал, и сам сюда больше не заходит. Впрочем, я всего не знаю, – тихо добавил мужчина. – Прочти, Цири, я даже позволю тебе заняться чтением в одиночестве.
В ответ ведьмачка хмыкнула, не думая о том, что одиночество сейчас может ей пригодиться. Она не знала свою знаменитую родственницу, потому волна сентиментального горя не смогла бы накрыть ее с головой. Эредин вышел, шелест его одежды скрылся за ступенями лестницы, и Цирилла наклонилась над столом. Прочесть? Отчего бы и нет, так она могла бы узнать своего «спасителя» лучше. Среди десятков рисунков и записанных невпопад формул, среди мятых листков и прочего барахла она нашла пачку писем, перевязанных красной лентой. Цири бережно развязала затейливый узел, бледными пальцами развернула первое письмо.
Да, это его почерк. Аккуратный, но широкий почерк, что в юности был слегка неряшливым, как и сама его речь. Эльфийский ведьмачка изучала много лет, с самого своего рождения, и понимала она почти каждую написанную Лисом строчку. Из любопытства, из скуки или из желания узнать его лучше, девчонка увлеклась, изучая одно послание за другим, представляя себе, как Лара читала эти письма в дороге.
«…Я знал, что Ауберон – мудрый правитель, осторожный, но мудрый, в лучших традициях своих знаменитых предшественников, и личное знакомство лишь укрепило это знание во мне. О, Лара, я знаю, ты говорила об этом прежде, но я и подумать не мог, насколько ты была права. Быть может, через пару дней восторг схлынет, и я смогу рассказать тебе об этой встрече более подробно, сейчас же придется довольствоваться лишь размытыми отзывами. Конечно, его интересует моя теория, не более, но, думаю, со временем это изменится…»
«…Нет, их идеи о чистоте рода весьма занятны, и я хотел бы их поддержать. Да, Лара, ты была именно таким ребенком – выведенным самым искуственнейшим из путей: многовековым скрещиванием, я же – продуктом чистейшего везения, но гены все же удались. Если верить профессору, конечно же…»
«…Без тебя здесь становится одиноко. Скажи, Лара, а многие из них также пишут тебе? Знать все спрашивает меня о твоем самочувствии, о том, как ты сейчас проводишь время, словно я – неотъемлемый свидетель всех твоих дел…»
«…Иногда я опасаюсь, что не смогу сжиться с ними также хорошо, как ты. Ты – часть этого социума, важное его звено, незаменимое, вечное. Когда тебя нет рядом, многие озираются по сторонам в поисках, когда же ты есть – десятки собратьев не могут отвести взгляда от твоего лица. Твой голос, манера держать себя, говорить, твоя грация, Лара, вот что стало мне и всем нам символом нынешней юности. Последнее время мы редко встречаемся: ты вечно на своих занятиях, я – на своих, и все же, я хотел бы попросить у тебя времени. Времени на обучение светскому этикету…»
С каждым новым письмо речь юноши становилась все боле холодной, отрешенной, словно Знающий обретал нынешнего себя. И все же Аваллак’х стал позволять себе больше. Цири то и дело видела в его речи намеки, размытые фразы о привязанности, о любви к Ларе, о нужде в ней. Замечала ли их Лара? Наверняка. Зираэль не жила в том времени, не видела переглядок местной знати, не слышала тех шепотков средь Народа Ольх. Для них знаменитая связь, односторонняя, нереализованная любовь – была символом человеческой жестокости, символом рока, карающего эльфов за порочную связь с гадким племенем.
«…Все знают, Ларра, что ты спуталась с тем чародеем, не стоит этому так удивляться. Чего ради, ты ведь можешь сказать об этом хоть мне? Чего ради все это задумано? Ты знаешь, и знаешь прекрасно, сколь порочны те формы жизни, сколь примитивны их желания и обманчивы слова. Мы вместе читали об этом в школе, впитывали одни и те наставления, Лара, вспомни. Дразнить их признанием «равенства» – чревато последствиями, а я желаю тебе лишь добра, потому предостерегаю от резких шагов…»