Цунами - Страница 5

«И?»

Она поворачивала лицо ко мне.

«В том-то и дело, что на «дальше» у меня фантазии не хватало. Все застывало, стоп- кадр. Полная темнота».

В сумерках снова ударил колокол. На стене, одна за другой, вспыхнули буквы. Откинув голову, она попыталась найти мои губы. Неловко поцеловала в подбородок.

«Ты голоден?»

Я пожал плечами.

«А я хочу есть».

Мы перешли площадь и сели под полосатым тентом.

«Я все закажу сама, будет вкусно. И, пожалуйста, не думай о деньгах».

Действительно, ничего похожего я не пробовал. Крабы, улитки. Дичь какая-то с хвощами. Сырое мясо. Официант подносил бутылки, и она снисходительно разрешала налить. Отпивала, кивала. Во время ужина меня не покидало ощущение, что мы по ошибке влезли в незнакомые декорации, вышли на сцену во время спектакля. Что все вокруг – это декорация, и она развалится, стоит ткнуть пальцем. И что если это реальность, то мы – призраки.

Расплатились из денег, отложенных на пальто или сапоги, сейчас не помню. Молча спускались вниз. Она что-то напевала, а я почти физически ощущал, насколько мы чужие в этом городе, насколько условно, призрачно все, что нас окружает.

Что чувствовала она, я не спрашивал.

По-моему, она была счастлива.

Всю ночь в коридоре хлопали двери, доносился смех, даже бренчали на гитаре. Потом тихо лопотали женские голоса, кто-то волоком что-то потащил (сквозь сон казалось, трупы) – и они цеплялись невидимыми пальцами за косяки и ступени. А утром, когда я, наконец, задремал, вступила фреза, и комната наполнилась ее железным скрежетом.

Мокрый от пота, я сел в кровати и включил телевизор. С экрана зачастила, не снимая улыбки, девушка; замелькали рухнувшие кровли европейских городов; опоры электролиний и занесенные снегом автострады.

В услугах отеля значился «завтрак в номер», но она покачала головой и молча оделась. Сели на веранде у фонтана, в котором плавала похожая на крысу рыба.

– Как в деревне. – После кофе она повеселела, постучала по дощатой стенке, отделявшей нас от Бангкока.

В утреннем городе стрекотали стаи невидимых мотоциклов, истошно выла сирена, щелкали по голым пяткам тысячи шлепанцев. Речь – тайская, английская, русская. В гул, который висел над городом, вплетались домашние звуки: звон посуды и колокольчиков, шипение масла на сковородке, шарканье ложки по стенкам. Слышно было даже швейную машинку.

В город она вышла в белых с красными маками брюках, которые купила перед отъездом, и очень гордилась. Уличные торговки восхищенно разглядывали ее и, не стесняясь, пробовали материал на ощупь.

Она разводила руками:

– Ну что они хотят? – Смущалась. – Скажи им!

И – победно:

– Вот что значит «Кензо».

В стеклянном закутке с картой мира во всю стену я оформил маршрут, просто ткнул пальцами в нужную точку, назвал даты – и через минуту принтер выплюнул наши билеты.

– Ночь в поезде, затем корабль – и к обеду вы на острове.

Купили фруктов, и она позировала мне с этими елочными игрушками. У обочины тормозил рикша с мотором, и водитель с морщинистым, как тыква, лицом печально смотрел на меня. Я показывал знаками, что нет, не надо. Тот печально качал головой и трогался. Глядя ему вслед, я вдруг вспоминал мужика, которого встретил по дороге из школы, в детстве. Он тащил пухлый портфель, а в другой руке авоську с ананасами. То есть я не знал, что это ананасы, и, как дикарь, пялился. Один из них свесился из прорванной ячейки, и вот я шел за мужиком и все думал: а может, он вывалится? Упадет на землю? Или мужик вдруг умрет и упадет тоже?

Тогда можно подобрать и попробовать.

Но он не вывалился и не умер.

«Вот ведь какая штука, – я откинулся на лавке. – Десять жизней с тех пор прошло, двадцать. Целая страна исчезла, и мужик-то этот наверняка помер. А все не уходит из памяти, все тащит сетку с ананасами и тащит».

Остаток дня просто слонялись по городу. Заходили в китайские храмы, где от курений щипало глаза, а в монастыре распугали свору бездомных кошек. Обедали огненным варевом из черных каких-то гадов, сидя на низких детских скамеечках. Под вечер, который наступил по-театральному внезапно, забрели в квартал, где по узким дорожкам перемещались бритые монахи в оранжевых тогах. Потом монастырь кончился, просто перетек в квартал, где горели фонарики и звучала в кафе музыка. Запах кипящего масла смешивался с тиной и водорослями – это под ногами лежала уже не улица, а настил, сходни, под которым хлюпала и переливалась невидимая водичка.

Наконец улочки расступились, и темная, вспученная река с отраженными и куда-то летящими по ней огнями маслянисто заколыхалась вровень с набережной.

– Смотри… – Она подошла к берегу.

По воде скользили большие черные гнезда. Лавируя между ними, шел катер, мотая голой лампочкой. На том берегу виднелись крыши большого храма, где в адских отблесках с реки покоилась огромная золотая статуя Будды.

Она разрезала дыню, и в воздухе растеклось сладкое зловоние. Я снова вспомнил мужика с ананасами – а внутри все похолодело.

«Сколько призраков живет в голове?»

Будда смотрел насмешливо и лениво, как будто знал все, что со мной случится.

В театре у моей жены имелся закадычный приятель – давний, еще со времен «Детфильма», кореш. На актерских посиделках он обычно верховодил и даже оставался на ночь, чтобы не ехать через весь город. Тогда они с женой до утра перешептывались – вспоминали Торжок, где проходили съемки, и тех, из киношного класса, ребят: кто и кем стал во взрослой жизни. Чтобы не мешать, она часто перебиралась к нему на диван, но мысль, что между ними может что-то быть, не приходила мне в голову. Странно, что настоящее имя этого актера стерлось из памяти. Или не существовало? А вот прозвище в театре носил он забавное – Сверчок. Много лет он играл эту роль в «Буратино». От природы тощий, он превращался в насекомое, когда костюмеры застегивали на нем черное трико. «Буратино» шел с аншлагом много лет. За это время дважды уходила в декрет Мальвина, умерла Черепаха, спился Пудель. А Сверчок все пиликал на своей скрипочке.

История сценической неудачливости этого актера по-театральному анекдотична, да и закончилась она тоже смачно, поскольку в Таиланде мы очутились не без его помощи. Все началось со старого спектакля о революции, в академических театрах такие постановки шли до победного, разваливаясь на глазах у публики. Чтобы поддержать руину, туда, как правило, вводили молодых артистов, многие из которых с трудом понимали, о чем вообще идет речь в пьесе. Диалог происходил у доменной печи, а Сверчок швырял уголь в топку. И вот однажды, не рассчитав массы, он упал в бутафорский огонь вместе с лопатой. Зал ахнул, сталевары озадаченно замолкли. Доигрывать второй акт пришлось, раскидав реплики Сверчка между собой. «Он бы сказал, что…» – так начинались мизансцены. Этот анекдот ходил по театру довольно долго. Другой раз он опростоволосился в спектакле о войне. Молодежь, ряженная в немецкую форму, погибала в партизанской засаде, круг во время перехода на другую сцену увозил «трупы» за кулисы, однако Сверчок не рассчитал и «умер» на авансцене, и, когда свет зажегся, посреди красного штаба лежал мертвый эсэсовец. Тогда он отделался строгим выговором. Но самый сюрреалистический эпизод случился с ним в классической постановке. Визитной карточкой нашего театра считалась постановка по одной из пьес Уильямса. Много лет подряд тут заламывали руки народные артисты, вдвое, а то и втрое переросшие своих юных героев. Помимо звездных ролей, в пьесе имелись «матросы, проститутки и другие посетители бара». Обычно этот контингент играли выпускники – считалось престижным даже такое участие в легендарной постановке. Но Сверчку досталась роль совершенно невероятная: он играл тень тапера. Пианино стояло в подложе, ни Сверчка, ни инструмента зал не видел, однако во время сцены в баре, когда звучала фонограмма, ткань подсвечивали, и тогда на ней появлялась тень тапера.