Цунами - Страница 4

…В полумраке салона светился монитор. Судя по карте, мы летели где-то над Афганистаном. Там, внизу, мерцали тусклые бляхи света. Одинаково круглые, они лежали сотнями – как медузы в ночной воде – и светились ровным голубым светом.

Чиновник вернул документы – контроль закончился.

Мокрый от пота, я сел на лавку – когда тебя сверяют с паспортом, чувствуешь себя самозванцем.

Встретились у багажной ленты.

– Смотри!

Герб Таиланда напоминал фиолетовое насекомое.

На ленте показался наш чемодан. Такой же беспомощный, как вчера в Москве.

– Сутки прошли, а кажется… – Она шла к зеленому коридору.

В зале прибытия оглушительно дребезжали старые вентиляторы. Воздух ледяной, волглый. За окнами солнце и пальмы, весело и как-то неуютно, тревожно.

– Ну что мы, как дураки, в свитерах. Лето на дворе.

Чемодан развалился надвое, она влезла в шлепанцы. Я снял куртку, нацепил сандалии. Пока укладывал вещи, она исчезла.

«Что за манера?», – я заозирался.

Она была уже на улице. Когда я выбежал, таксисты в белых рубашках делали ей приглашающие жесты.

– Но я уже обо всем договорилась! – возмущалась она.

И – с ужасом:

– Ты что, бросил вещи?

Я усадил ее на чемодан:

– Сиди и не двигайся.

– Хорошо, мой белый господин.

Смена настроений происходила у нее по-актерски быстро.

Стоя у обмена денег, обернулся – она по-прежнему сидела на чемодане. Спина прямая, вид независимый. А это кто? Вчерашний? Только его не хватало.

– Куда вы пропали, мы же договаривались! – Он спрятал мобильный в карман. – Добро пожаловать в Таиланд!

Роль опекуна ему, видно, понравилась, и он решил не бросать нас. От ночных откровений ни следа, маленькие глазки излучают участие.

– Зря менял, здесь курс грабительский, – заметила жена.

Подошел таец, они перекинулись на местном, и мы двинулись к выходу. Уличная жара придавила, пахло выхлопами и выпечкой, горячим бетоном и гнилью. Я попытался вспомнить Москву, но она отодвинулась в дальний угол сознания и скукожилась там, как желудь.

– И что? – Я махнул в сторону пыльных курятников. – И это рай?

– А вы хотели что-то вроде Парижа?

Машина тронулась, в окне замелькали бетонные лачуги, а под мостом белье и лодки.

– Что-нибудь архитектурное, – крикнул в ответ. – Не знаю!

– В Бангкоке нет архитектуры. Это деревня! Несколько деревень! Антигород!

Он повернулся в кресле:

– Поэтому не надоедает.

С рекламного щита на дороге улыбался подросток в кителе.

– Король!

Он поднял палец к небу.

– Они его обожают. Боготворят! – приложил палец к губам. – Поэтому никаких шуток.

Я покачал головой.

– Хорошо вас понимаю. – Он закивал: – Советское детство, эпоха статуй. Только здесь другое дело. Правда! Так что просто без комментариев, если не хотите проблем на голову.

Машина въехала в узкую улицу и медленно поплыла между лотками с бижутерией. Тут же лежали вперемешку с купальниками телефоны и компьютеры, а рядом дымились котлы с супом, как будто кухню совместили с офисом.

– Ваша улица, – таец распахнул двери. – Выбирайте любую гостиницу.

Она безразлично сложила на груди руки.

Перенесли вещи в ближайший вестибюль, я сдал паспорта на стойку. Мокрую от пота спину обдал ледяной воздух.

– Мы что, вселимся в первый курятник?

– Тут все гостиницы примерно одинаковы. – Он оказался терпеливым, наш спутник. – Не «Шератон», конечно, но за семь долларов сгодится. Вам ведь пару дней перекантоваться?

Она устроилась в холле, нога на ногу.

– Тем более перед вратами рая?

Мы пожали руки, он театрально поклонился в сторону кресел. Жена изобразила улыбку из пьесы Моэма «Круг» и помахала в ответ невидимой теннисной ракеткой.

Я отнес чемодан к лифту.

Через полгода после свадьбы мы поехали в Париж. В начале девяностых этот город казался пределом мечтаний, поездка стоила баснословных денег, но в подвале со вспученным линолеумом, где помещалось агентство, название «Тур для влюбленных» оказывало магическое действие, и я купил его.

На путевку ушел гонорар за пьесу, из отчислений впритык хватало на карманные расходы. Это был наш первый выезд за границу, хотя она снималась в Югославии и преимущества не скрывала. Поругались мы еще в Москве – накричала на меня из-за таможенных бумажек. Я швырнул ручку, сел на чемоданы. Высунув, как школьница, язык, она заполнила самостоятельно, однако на контроле оказалось, что декларации не нужны вообще. Теперь торжествовал я, а она купила виски и стала пить прямо из горлышка. Свою первую в жизни кружку «Гиннеса» я опустошил махом, не разобрав вкуса.

Встретились в салоне. Она безразлично смотрела в иллюминатор – и вдруг расплакалась. Я неловко, через кресло, обнял ее. Решили ни при каких обстоятельствах больше не ссориться.

Она освоилась в Париже за сутки, как будто всю жизнь провела здесь. С удивлением и восхищением я смотрел, как легко она протягивает чаевые, как едва заметно кивает портье, как изучает меню, не глядя на цены. На светофорах не суетилась, переходила шумные улицы, рассеянно глядя вдаль, как будто это пляж, а не Елисейские Поля. В сущности, она повторяла то, что видела в кафе и на улицах. Перенимала, и если где пережимала, то немного – буквально на секунду, на сантиметр. Что касается меня, то ампирные фасады и бульвары, до боли знакомые по картинам из Пушкинского музея, и вся эта непрожеванная лепнина вызывали во мне чувство разочарования, как будто вместо реального города, который столько лет жил в моем воображении, мне досталась подделка.

В ответ на мои попытки отсидеться в номере жена делала страшные глаза и опускала руки. Бросала путеводитель в кресло:

«Ты что, отпустишь меня одну?»

Как будто за окном лежал средневековый Каир или Константинополь.

Ей нужен был зритель, тот, кто сможет оценить перевоплощение, и мы шли по музеям, покупали билеты в оперу, посещали кладбища, похожие на лежбища морских котиков. А в ночь перед отъездом поднялись, наконец, на Монмартр.

Мы бесцельно бродили по мокрой брусчатке, пока не вышли на крошечную, размером с прихожую, площадь. Вывеска, деревья в решетках, купола-груши – я сразу узнал это место. Ну да, вспомнил художественную школу и как сидел в музеях с планшетом.

«Да не тяни ты, ради бога! – Она стала бренчать в кармане мелочью. – Что за манера?»

Я стал рассказывать.

«Однажды нам дали задание нарисовать городской пейзаж, – я начертил в воздухе рамку. – Любой, на выбор. По композиции. А у меня была одна открытка, кто-то подарил или выменял – не помню. И я решил сделать копию. Большую копию маслом, на картоне. Ну, потому что действительно нравилась».

На колокольне звякнули часы. Я дотронулся до дерева, но пальцы не умещались в трещинах.

«Ни автора, ни города я не знал, подпись-то на обороте нерусская. Но домики, черепица. Ставни! В ней была магия, то, что притягивало. Мы ведь дальше Сочи и Ленинграда нигде не были. Ни родители мои, ни я. Не предполагалось, что наш человек что-то из Европы увидит. А тут вывески, мансарды, купола. Марсианский, в сущности, пейзаж. Окошко в другую реальность, где для тебя место не предусмотрено».

Она опустила глаза.

«Тогда я скопировал каждый кирпич, каждую складку на занавесках. Все трещины на штукатурке. Решетки, трубы, карнизы».

Я развернул ее лицом к площади, обнял и притянул к себе.

«На открытке был ресторан, – сказал я. – Вот он».

Ее волосы пахли каштанами, она распрямила плечи.

«Я представлял себе, что живу под этой крышей, а по вечерам спускаюсь по винтовой лестнице. Лестница почему-то должна быть обязательно винтовой, железной. Выхожу на террасу, сажусь под тентом, еду какую-то заказываю. И жду, когда спустится она».

Она толкнула меня спиной:

«Кто?»

«Мне нравилась одна, из кино, – маленькая актриса, девочка. С ней я тут и поселился. Потом поднимались, ложились».