Черный нал - Страница 39

Пробиться снаружи вниз можно было только взрывая одну за другой стальные двери, ведя бой с охраной, в узких коридорах и тоннелях. Я не заблуждался. Будет бой и взрыв.

А пока темнело и не происходило ничего. Справедливо считая, что ночью-то уж ничего не произойдет, генерал вывел людей из убежища под звезды, снова построил, повторил то же самое, что утром, и объявил, что пропал без вести полковник Левашов, то есть я. И еще раз посоветовал всем последовать моему примеру. Потом все разошлись по домам, а в семь утра снова тревога, построение и опять бункер. Только караулы наверху сменились… Тогда-то я первым и вошел в дом.

Старик не спал, он сидел в кресле перед огромным окном и слушал обманчивую музыку эфира.

— Кто ты?

— Я полковник Левашов. Виктор Семенович.

— Ты не похож на призрак. А почему ты пришел в это время?

— Я пришел попросить у тебя политического убежища.

— А вот это глупо и поздно. Что там происходит снаружи?

— Что тебе сказал генерал?

— То же, что и тебе. Пора подумать о душе. Хватит думать о земном будущем.

— Слушай, Валя. Можно, я присяду?

— Садись, призрачный полковник.

— Я-то вот как раз и настоящий. А ты совсем не Валентине.

— Ну, это не трудно было понять. Сколько еще людей знает?

— Генерал, особист и я. Больше никто не проявлял интереса. Хотя ты столько раз появлялся в телевизоре.

— Я очень изменился?

— Ты не изменился совсем, но одновременно изменился неузнаваемо.

— Почему, полковник, люди вокруг такие нелюбопытные и одинаковые? Я бы никого не взял в свой отряд. Никого. Даже тебя.

— Я понимаю, что издалека мы казались другими. Но уж прими нас такими, какие мы есть. Слушай, коменданте. Это ведь из-за тебя весь этот сыр-бор.

— Возможно.

— Та сила, которая тебя сюда забросила, была очень могущественной. Почему же ты брошен здесь?

— А кто тебе сказал, что я брошен? Я просто ждал своего часа… Помоги мне, полковник. Пора собираться в путь.

— Что ты хочешь взять с собой?

— Я писал тут много. Сначала на испанском. Потом на русском. Потом на их безумном сочетании. Если бы выставить эти записки на аукционе в Сотби, можно бы было получить очень большие деньги. Что я могу взять?

Не телевизор же? Дневники, рисунки, подарки к дням рождения… У меня один день смерти. А потом их будет два. Вот это великолепное подводное ружье я возьму с собой.

— Возьми лучше свою “тулку”.

— Полковник, я стар. Те, что придут за мной, молоды. Мне не сладить с ними и их автоматами. Я просто буду ждать и надеяться на чудо. А это ружье я очень люблю. С ним хорошо будет охотиться в море. Ты видел когда-нибудь Карибское море?

— Вот это уже лучше. А когда тебя вытащат отсюда?

— Если бы я знал, полковник… — И старик рассмеялся опять. — Хочешь, послушаем программу “Маяк”? Это моя любимая программа.

— Я буду звать тебя по-прежнему — Валентином. Мне так привычнее. Ты слышишь шаги? Это еще кто-то идет. Думаешь кто?

— Это за мной…

Шаги приближались, поднимались, скрипнула дверь. Витя Горбачев вошел в комнату. Старик даже не обернулся, но сказал:

— Здравствуй, Витя, Что, сгинул Клепов?

— Так точно. Но там внизу Грибанов. И еще один надежный человек. Из новых.

— Витя, вот этот полковник хочет идти с нами. Отговорите его.

— Я тут не решаю. Грибаныч по команде старший.

— Старший так старший. Какие проблемы? — Старик встал, в колдовском предутреннем свете, сливавшимся с отравленным светом ночника, коменданте казался огромным злым колдуном из сказки. Но это было не так. — А времени у нас, как я понимаю, нет вовсе. Я собираю скарб, а вы думайте над ситуацией.

— Как ты насобачился говорить по-русски, коменданте.

— А как мне не насобачиться? Другого языка и другого народа на базе нет.

Горбачев тем временем спустился вниз и дал знак. Мы с Грибановым поднялись в дом.

Грибанов не нашел повода для сентиментальных воспоминаний. Он развернул рацию, выбросил в окно антенну, закрепил. Струев вышел на связь сразу.

— Пока все спокойно. Старик в порядке. Начинаем движение. Сеанс окончен.

Старик собрал рюкзачок, оделся. В правой руке снаряженное ружье для подводной охоты. — Идем, — предложил он.

— У меня есть ключи от ангара. Там “КРАЗ”, там “уазик”. Заведем напрямую и двинем по шоссе.

— Мысль хорошая, — согласился Витек. Только разделимся. Нас пятьдесят третий фургон в конце бетонки ждет.

— А если заминировано? — поинтересовался Грибанов.

— Вряд ли, — сказал Левашов. — Охрана снята практически мгновенно. Полная бестолковка. Нас должны были перебить всех в комнатах или разбомбить. Никто ведь не побежал. Все думают, что это шутка. Проверка. Кухонных комбайнов жалко. Денег на счетах. Они же привязаны к курсу доллара. Не пропало ни копейки. То есть ни цента.

— “КРАЗ” нам нужен, — решил Грибанов. — Это же по большому счету — танк… Ты, полковник, сам к нам пришел. Так что слушайся. Иди к ангару. Заводи машину и выскакивай на бетонку. Домчишься до конца — стопори машину. Километрах в двух, на лесной дороге в сторону Шпанска. Мы пойдем гуда так, как пришли. От добра добра не ищут. Машину на дороге не держи, там спуск слева, у трех берез, съедешь туда. Оружие есть у тебя?

— Могу под завязку загрузиться.

— Бери все, что сможешь. Все. Пошел. Нам сейчас нужен отвлекающий маневр.

И полковник побежал вниз. Минут через тридцать взревел “КРАЗ”, выкатился на плац, крутнулся, снес ворота под носом обалдевшего караула и врезал по бетонке.

— А чего ему от нас ждать? Двинет дальше. Потом на пароход, — усомнился я.

— А что потом? Он теперь так же выброшен из этого мира, как вот он или участковый Струев. Не говоря уже о некоторых руководящих товарищах.

— Ты стал язвителен, Грибанов, — подал свою реплику коменданте. — Пошли. Только прежде я включу весь свет. Все лампы во всех комнатах. Мы будем уходить, а я буду видеть огни своего дома. Это был неплохой дом.

— А ты стал сентиментален, коменданте.

— Что поделаешь. Старость.

И мы пошли. Первым Витек, потом я, за мной коменданте и замыкающим опять Грибанов. Мы то и дело оборачиваемся, огни дома долго еще светят нам, пробуя уговорить вернуться. Через два часа Грибанов объявляет привал.

— По сто граммов наркомовских. Перед боем. Закусывали сайрой в масле и ветчиной бельгийской, прессованной.

Мы шли параллельно бетонке, то удаляясь от нее, то скатываясь со склона, почти к краю, находясь чаще всего выше, на склоне. По обеим сторонам дороги мины. Кое-где пробиты бреши. Где зверь, вернувшийся в район, где другая несуразица. Виктор, курировавший объект, наезжавший в Шпанск, а всякое движение, суета, грузовые фургоны и перемещение подразделений горячо обсуждалось после шпанским народом, кардинальных изменений в карте минных полей не произошло. Так, легкая профилактика. Быт и совершенно мирное существование этой воинской части без ракетных пусков, стрельбы и побегов дезертиров убаюкали и начальство, тем более что накативший крах державы отодвинул большие планы и славные мероприятия на неопределенный срок. Менялись служивые на вышках, приходили и уходили каждые два года, текли реки, и плыли над тайгой облака. Обложные дожди сменялись сказочной осенью, то опять дождями, потом падал снег, спокойный и вожделенный, после опостыливал, уходил, круг времен поворачивался со скрипом и шорохами.

Мы в очередной раз приподнялись над дорогой, и Горбачев остановился. Он стоял и смотрел на бетонную жилу, метрах в семистах легшую внизу. А там, между худых березок и крепких сосенок, просвечивал грузовичок. И было это не что иное, как “КРАЗ” Левашова.

— Ну что, Витек? Не удалось избавиться от полковника?

— Нехорошо это, товарищ Грибанов. Он должен быть уже в стороне, в лесу стоять.

— Значит, вернулся. И встал примерно там, где мы должны проходить сейчас. Человек военный, считать умеет. Встал под склон, чтобы засветиться наверняка. Надо было ему рацию дать. Есть же еще одна.