Черная Луна - Страница 4

Солнце кануло за горизонт, и возле озера заметно похолодало. Тарантио оделся и сел поближе к огню.

Еще в прошлом году, когда Карис переметнулась к Ромарку, ему нужно было бросить службу. Герцог Марч – никчемный полководец, да и вообще ничтожество. С тех пор как вражескую кавалерию возглавила Карис, отряды наемников, охранявшие границу, были обречены. Шесть тысяч золотых!.. И зачем только Карис такие деньжищи? В надвигающихся сумерках Тарантио ухмыльнулся. У Карис нет склонности прожигать жизнь. Одевается она без особого изыска, разве что доспехи у нее отменные и явно дорогие. Да, вспомнил Тарантио, а еще у нее есть кони. Три здоровенных мерина ростом больше шестнадцати ладоней в холке. Славные кони – крепкие, гордые, бесстрашные в бою. Каждый из них стоит никак не меньше шестисот серебряных монет. Но это кони – а сама Карис, между прочим, не носит никаких украшений, ни захудалой брошки, ни браслетика, да и вкладывать деньги в недвижимость тоже не торопится. Так зачем же ей столько золота?…

– Ты ее просто не понимаешь, – заметил Дейс.

– А ты понимаешь?…

– Разумеется.

– Ну так объясни.

– Ее преследует некое воспоминание из прошлого – так сказал бы Гатьен. Какое-то ужасное, трагическое событие. Из-за этого Карис неуютно быть женщиной, и она стремится спрятать свою женскую суть под мужскими доспехами.

– В жизни не поверю, чтобы Гатьен мог сказать об этом такими простыми словами!

– Да уж, – согласился Дейс, – старик был любитель помолоть языком.

– А еще он стал для нас замечательным приемным отцом. Никто другой не захотел приютить нас.

– Он заполучил писаря, которому не нужно было платить, и собеседника, который слушал его бесконечные россказни.

– Не понимаю, зачем ты притворяешься, будто тебе не нравился Гатьен. Он был добр к нам.

– Он был добр к тебе. Меня он считал просто плодом воображения, придуманным другом одинокого мальчишки.

– Может, так оно и есть, Дейс. Ты никогда об этом не думал?

– Знал бы ты только, о чем я думаю!.. – мрачно отозвался Дейс.

Тарантио подбросил хвороста в огонь и лег, подсунув под голову свернутую куртку. В небе загорелись звезды, и он смотрел на созвездие Огненного Танцора, мерцавшее прямо над ним, выше новорожденного полумесяца.

– Все это, Чио, математически рассчитано, – говорил ему когда-то Гатьен. – Звезды движутся по заданным орбитам, повинуясь ритму космоса.

Тарантио слушал седовласого старца, поражаясь его мудрости.

– А отец говорил, что звезды – это свечки богов, – сказал он вслух.

Гатьен ласково потрепал его по голове.

– Тебе, наверное, очень недостает его.

– Нет, – сказал Тарантио, – он был слабый и глупый. Он повесился.

– Твой отец, Чио, был хороший человек. Жизнь обошлась с ним несправедливо.

– Нет, он сдался, отступил! – вспыхнул мальчик. – Он совсем не любил меня. И нам наплевать, что он умер!

– Вовсе нет, – возразил Гатьен, ошибочно решив, что под словом «мы» Тарантио имеет в виду себя и его. – Впрочем, не будем об этом спорить. Жизнь бывает жестока, и многие люди не в силах вынести этой жестокости. Твоего отца сгубили три проклятия. Любовь, которая может быть величайшим даром Небес либо же страшнейшим ядом. Вино, которое, подобно странствующему лекарю, многое предлагает и ничего не дает. И деньги, без которых он не смог бы предаваться сомнительным радостям пьянства. – Гатьен тяжело вздохнул. – Мне очень нравился твой отец, Чио. Он был мягкий человек, любил стихи и замечательно пел. А впрочем, довольно с нас досужих разговоров. Нам нужно работать.

– Зачем ты пишешь свои книги, мастер Гатьен? Их же никто не покупает.

Гатьен красноречиво пожал плечами.

– Мои книги, Чио, – памятник, который я возвожу себе в будущем. И они опасны, дружок, куда опасней самых могущественных чар. Никогда и никому не говори о том, что прочел в моем доме.

– Что же может быть опасней чар?

– Правда. Человек скорее сам выколет себе глаза, чем решится заглянуть ей в лицо.

Сейчас Тарантио смотрел на пляшущие язычки огня и вспоминал ревущее пламя, которое жадно объяло дом мастера Гатьена. Снова он видел солдат герцога Марча, высоко державших факелы, и снова с безмерной грустью вспоминал, как несчастный старик бросился в горящий дом, чтобы спасти дело всей своей жизни. Тарантио еще видел, как метался в окнах верхнего этажа вопящий живой факел – а потом рухнула крыша, и так сгинул в огне мастер Гатьен.

До той минуты Дейс был только бесплотным голосом, который звучал в голове Тарантио. Впервые мальчик услышал этот голос, когда увидел своего отца, повесившегося на балконных перилах, увидел его багровое, распухшее до неузнаваемости лицо.

– Плевать нам на него, – сказал тогда голос. – Он был слабый и не любил нас.

Но когда сгорел заживо Гатьен, Дейс отыскал дорогу в мир плоти и крови.

– Мы за него отомстим, – сказал он.

– Ничего не выйдет! – испуганно возразил Тарантио. – Герцог живет в замке, и его охраняют толпы стражников. Нам… то есть мне всего пятнадцать. Я не солдат, не убийца!

– Тогда предоставь дело мне, – ответил Дейс. – Или ты трус?

Двумя ночами позже Дейс преодолел стены герцогского замка, благополучно проскользнув мимо спящих часовых. Затем он спустился по винтовой лестнице в главный коридор донжона. Стражи здесь не было. Спальню герцога освещала одна-единственная лампа, а сам герцог крепко спал на широкой кровати под балдахином. Дейс легонько откинул атласную простыню, обнажив жирную и дряблую герцогскую грудь. И, ни мгновения не колеблясь, вонзил в грудь спящего маленький кинжал. Герцог дернулся, рывком сел, нелепо разинув рот, – и тяжело осел на постель.

– Гатьен был нашим другом, – сказал Дейс. – Чтоб ты сгнил в аду, подлый ублюдок!

Старый герцог умер без лишнего шума, но в последнее мгновение жизни у него опорожнился кишечник, и спальню заполнила отвратительная вонь. Дейс сидел тихонько, неотрывно глядя на труп. А затем уступил место Тарантио, чтобы тот тоже досыта полюбовался на эту картину. Тарантио помнил мертвое лицо отца – распухшее, безобразное, с вываленным наружу языком. Смерть всегда безобразна, но на сей раз она была чем-то даже привлекательна.

– Никогда больше не стану убивать! – прошептал Тарантио. – Никогда!

– Тебе и не придется, – заверил его Дейс. – Убивать за тебя буду я. Мне это понравилось.

Усилием воли Тарантио отобрал у него власть над их общим телом. А потом бежал из замка, растерянный и смятенный. Его растили на рассказах о героях, о рыцарях и рыцарстве. Герой ни за что бы не почувствовал то, что чувствовал он. Восторг, упоение, которые испытал от убийства Дейс, показались пятнадцатилетнему Тарантио просто отвратительными. И все же он невольно разделил с Дейсом это упоение.

Сейчас, на берегу озера, эти мрачные мысли мешали Тарантио заснуть, а когда наконец он задремал, ему приснился старик Гатьен.

– Правда жжет, Чио, – сказал он. – Правда – это яркий свет, и он так больно жжет.

Дождь, поливший ночью, загасил костер, и Тарантио проснулся, дрожа от холода. Перекатившись на колени, он попытался встать, оскользнулся – и ничком шлепнулся в жидкую грязь. В его сознании раскатился смех Дейса:

– О, эта чудная жизнь на лоне природы!

Тарантио выругался.

– Ай-ай-ай! – вовсю веселился Дейс. – Никогда не теряй чувства юмора, братец!

– А, так у тебя есть чувство юмора? – взвился Тарантио. – Ну так посмейся над этим!

Зажмурившись, он мысленно открыл дорогу в глубь себя и погрузился в недра своей личности. Дейс пытался остановить его, но все произошло слишком быстро и неожиданно. Не успел Дейс и глазом моргнуть, как помимо своей воли оказался полновластным хозяином изрядно вымокшего и замерзшего тела.