Через бури - Страница 3

Мать обожала сыновей, и каждое утро они находили свою испачканную вчера одежду выстиранной и выглаженной. И после непременно горячего завтрака отправлялись гулять, предаваясь своим увлечениям, подсказанным цирковой ареной в Петропавловске, попутно развивая в себе наблюдательность сыщиков, подражая Шерлоку Холмсу, Нату Пинкертону, Нику Картеру из дешевых сорока восьми страничных брошюрок.

Но то было впереди, а теперь они лишь проезжали через Боровое, мимо консервного завода, боен или золотых приисков — все это принадлежало им или их родным.

Ночевали в русской избе деревни Щучье, за озером. Шурик снова превратился в шестилетнего малыша, жадно впитывающего расширенными глазенками все, что было вокруг. Сказка — позади. Перед ним — необъятная степная ширь. До Петропавловска осталось столько же, сколько проехали. Говорят, человек к шести годам жизни начинает познавать мир.

Наконец Званцевы приехали в Петропавловск.

Отец отвез детей к деду. Тот показался Шурику высоким, как столб гигантских шагов, с седой бородой до пояса и пронизывающим взглядом темных властных глаз. Он снисходительно потрепал внуков по головам и передал доброму и веселому дяде Васе, своему щеголевато одетому старшему сыну, который со смешными прибаутками посадил обоих племянников себе на плечи и стал, подпрыгивая, как конь, возить их по комнатам. Незаметной тенью беззвучно передвигалась по ним повязанная скромным платочком бабушка, с любовным любопытством поглядывая на внуков, и шептала:

— Ой, не урони ты их, Господи прости и помилуй!

Жила семья деда во втором этаже двухэтажного дома над собственным скобяным магазином. К нему примыкала их же колбасная.

Через год улицу перед магазинами устлали толстым слоем соломы, чтобы в дом не доносился шум проезжающих колес, а детей привезли к деду проститься. Ему было семьдесят два года. Он лежал на спине с распущенной поверх одеяла бородой. Над ним раскинулся марлевый балдахин, сплошь покрытый мухами.

У дедушки был рак.

Главой Дома стал дядя Вася, статный красавец с модно закрученными усами. Их острыми кончиками он любил щекотать ребятишкам щеки и шею. Дядя смеялся, а они визжали от восторга.

В городе у железной дороги превращался Шурик в подростка.

Жила их семья на краю города в начале Пушкинской улицы. В доме № 4. Два дома напротив были их же, со складами для товаров. В обширном переднем дворе (был еще и задний, тоже со складами и конюшнями), рядом с въездными воротами отец соорудил Шуре с Витей спортивную площадку с турником и трапецией. С появлением в городе цирка их увлечение спортом стало неистовым. И ради будущих достижений оба поклялись ни когда не пить и не курить. Папа впоследствии подарил каждому из них по серебряному портсигару, но они сдержали свою клятву.

Особенно увлекались они французской борьбой. Стали завсегдатаями цирковых представлений. Исход борьбы на ковре принимали всерьез, как и провозглашаемые громкие борцовские титулы или черные и красные майки. Прекрасно знали все приемы, изучая их по книжкам: «тур-де-бра», «тур де ля тет» (бросок через бедро, через голову). Не отставая от старшего брата, Шурик рано выучился читать. Он буквально поглощал уйму выписываемых в дом книг и журналов. Мальчики бредили приключения ми и, конечно, «убегали в Америку», чтобы воевать или брататься с гордыми и благородными индейцами и еще — укрощать мустангов. Правда, бегство их, как правило, завершалось на спортивной площадке. Забор был слишком высок, да и утро наступало слишком рано, они просыпали его.

В реальное училище Шурику к его десяти годам надо было готовиться, и настала пора учителей и гувернантки Лоньи Ивановны из Прибалтики, с которой дети болтали по-немецки (так и не овладев этим языком). С математикой дело у Шурика было лучше, и старенькая дальняя родственница Вера Ивановна Черданцева не могла нарадоваться на своего ученика, забегавшего вперед пройденных страниц учебника.

В десять лет Шурик с гордостью надел форму реалиста. В классе подружился со Стасиком Татуром, с которым спустя шестьдесят лет увидится в другой стране. Он был старше Шурика, отец его служил на железной дороге и ради этого перебрался с семьей в Сибирь из Польши, где в те времена с работой было трудно.

Дети подрастали, а в мире происходили страшные со бытия. Началась война. Гришка Распутин якобы опасно влиял на царя. Братья это сами слышали, когда в 1916 году вместе с мамой ездили на Черное море, в Сочи, чья пышная красота не затмила для них любимое Боровое.

Спеша к началу занятий в реальном училище, ребята, мамиными стараниями, мчались в открытом автомобиле вместе с двумя фрейлинами Двора к поезду в Туапсе, где кончалась железная дорога.

— Подумайте, — говорили дамы доверчивой сибирячке, чтобы она рассказала там, у себя (для этого они и взяли ее с собой), — этот распутный Гришка хочет конца войны без Победы!

Мужчин в Петропавловске поубавилось. Дядя Вася сказал брату Петру:

— Конный двор наш велик. Людей нет. Сена для лошадей не заготовим. Давай посадим твоих парней на пришедшие новые сенокосилки и грабли, пусть помогут!

Не передать той огромной радости Шурика, когда выяснилось, что он за день уложил больше валков, чем Витя, на менее резвой лошади. Он был очень горд своей победой.

Глава вторая. ДУША И УМ СИБИРИ

Пока Шурик гордился формой реалиста, будучи всего лишь первоклашкой, до далекого сибирского города стали докатываться грозные раскаты уже не военных событий, в конец истощивших страну. Слова: «вот в мирное время…» — звучали как тоска по потерянному раю. Раскаты эти были столь же грозны, как и противоречивы. Сначала кричали: «Свобода! Свобода!» — и все обнимались и целовались, как на Пасху, только яйца не раскрашивали и говеть не заставляли. А вот от чего свобода — мало кто понимал. Во всяком случае, не от воинской повинности, хотя царя свергли, и люди жили в Республике, где все было дороже, чем при царе, а мужчин, даже уже старых, забирали на фронт. На цветном плакате непобедимый Козьма Прутков по-прежнему нанизывал на казацкую пику, как на шашлычный шампур, по нескольку штук толстеньких германцев в касках с заостренным набалдашником. Вот тогда-то и зазвучали противоположные призывы: «Война до победы!», «Мир любой ценой!». А детям вспомнился Распутин, о котором слышали от фрейлин Двора по дороге из Сочи, будто он наставлял царя кончать тяжкую для народа войну.

Учительница Вера Петровна уверяла:

— Большевики, — она так выговаривала это слово, — предали Россию, и их скоро прогонят, заменив Учредительным собранием, а оно поставит нового царя.

Слова ее подтвердились взрывоподобным мятежом чешских войск, якобы возвращающихся освободить свою родину от австрийского гнета. Из множества австрияков, как в народе называли всех пленных, расселенных по семьям — заменить ушедших на фронт работников, отобрали чехов, не имевших своего государства, погрузили в эшелоны, бездумно вооружив, и отправили по Великому Сибирскому пути, а те разом взбунтовались, перейдя на сторону врагов большевизма, посадили нового царя, из европейской деликатности именуя его Верховным правителем адмиралом Колчаком. А временной сибирской столицей Верховного стал Омск. Чешские офицеры бывали у Званцевых. Многие из них, выходцы из интеллигентных семей, были прекрасными музыкантами. Они быстро нашли с Магдалиной Казимировной общий язык, и она с гордостью демонстрировала им исполнение Шуриком Бетховена, Моцарта, особенно Шопена. Все вещи были подготовлены младшим Званцевым, безусловно, с ее помощью. Ее любимый шопеновский Седьмой вальс имел особый успех у гостей, слушавших маленького музыканта.

Свободу получил и Шурик, третьеклассник, вместе со всеми реалистами и педагогами, в том числе общим любимцем инспектором Владимиром Васильевичем Балычевым, с которым связала Званцевых судьба. Реальное училище стало госпиталем. Учиться стало негде. В довершение всего Шурик почти лишился зрения. Местные доктора разводили руками.