Череп императора - Страница 54

— Если честно, то не представляю. И вообще — я думал, что такими темами, кроме тебя, никто в мире больше интересуется.

— Ха! Что ты. Историческая сексология — это очень бурно развивающаяся наука. Ей почти пятьдесят лет. Американец Хьюго Вейзерман впервые получил грант на исследование в области исторической сексологии сразу после Второй мировой. Мичиганский университет выдал ему восемь тысяч баксов — тогда это были очень большие деньги.

— И на эти деньги он построил приют для женщин, обесчещенных самураями?

— Нет, он отправился в Бомбей и два с половиной года каждый день ходил в публичные дома, покупал проституток на улице, а иногда и просто знакомился с девушками на улицах. Тема его исследования была «Oral sex in modern India». Он изучал… э-э… как по-русски будет blow-job?

— Минет, — непроизвольно краснея, ответил я.

— Миньет? Странно звучит… Хьюго Вейзерман изучал «миньет по-индийски». Его исследования произвели настоящую сенсацию в научном мире. За эту книгу ему дали Прендергастовскую премию, и он снова поехал в Индию собирать материалы для второго тома.

— Собрал?

— Не успел. Погиб при невыясненных обстоятельствах.

«Сутенеры зарезали, — решил я про себя. — Не знали, болваны, что человек серьезной наукой занимается».

— Когда я училась в университете, «Oral sex in modern India» была моей настольной книгой, — ностальгически вздохнула Дебби.

От ходьбы она запыхалась и раскраснелась. Поворот, который приняла наша беседа, меня, не скрою, немного шокировал. Все-таки, пытаясь завести с Дебби непринужденную беседу, я имел в виду несколько другое.

Я оглянулся. Тихоня Шон что-то доказывал Мартину, толкая себя в руку чуть повыше локтя. Слава Богу, кажется, они не прислушивались к тому, о чем мы разговариваем.

— Ну и как же ты собираешься собирать материал для своей диссертации? — спросил я, надеясь про себя, что на самом-то деле Дебби имеет в виду совсем не то, о чем я сперва подумал.

— Я собираюсь провести здесь несколько полевых исследований, — равнодушно сказала она.

— То есть ты собираешься появляться в людных местах и смотреть, что предпримут горячие русские парни, чтобы заманить тебя в постель?

— Что-то вроде того. Жаль, конечно, что в этот раз мне удалось выбраться в Россию только на неделю. Хотелось бы составить по возможности полное впечатление о ваших мужчинах. Чтобы хотя бы приблизительно очертить диапазон возможных исследований.

— В смысле?

— Ну, например, правда ли, что русские стесняются показываться перед женщинами обнаженными? И правда ли, что ваши молодые парни способны на пять-шесть половых актов за ночь? Хорошо бы провести распределение мужчин по месту рождения и типу воспитания — это придаст исследованию большую социологическую значимость. Говорят, что ваши мужчины, которые родились на Кавказе, предпочитают иметь с женщинами только анальный секс. Я собираюсь исследовать и это тоже. Презервативов привезла столько, что таможенники не хотели меня пропускать.

— Слу-ушай! — взвыл я, не выдержав. — У тебя бой-френд есть?

— Раньше был. Сейчас пока нет.

— А замуж ты собираешься?

— Н-ну, наверное… Не сейчас. Может быть, лет через пять-шесть.

— И что, интересно, ты скажешь мужу, когда он спросит, чем ты занималась после университета?

— При чем здесь муж? — искренне удивилась Дебби.

— Как при чем? Сдается мне, что ему не очень понравится история о том, что по молодости лет его супруга ездила в Россию с целью переспать с парой дюжин любителей анального секса, а потом еще и рассказала об этом в научной книжке.

— С парой дюжин парней переспать я скорее всего не успею, — спокойно сказала Дебби. — А насчет супружеских отношений… У нас в Корк юниверсити стажировались двое шведов — муж и жена Тюргвенсоны. В 70-х годах они изучали секс-культуру в Гонконге. Она работала в женском публичном доме, а он в мужском. Теперь они замечательно живут вместе и очень любят друг друга. Просто работа — это работа, а личная жизнь — это личная жизнь. Зачем смешивать?

Вот и поговорили, подумал я. Вот и получился у нас с очаровательной ирландочкой светский разговорчик.

Что, черт подери, творится с этим миром? Кто сошел с ума — я или он? Научные исследования, блин! Раньше это называлось иначе. Я инстинктивно потянулся за сигаретами, вспомнил, что курить в туннелях метро строжайшим образом запрещено, и оттого расстроился окончательно.

Сзади послышались шаги — нас нагонял приотставший было тихоня Шон.

— Илья, извините, — сказал он. — А как… э-э… зовут этого офицера?

Чтобы переключиться на окружающую действительность, мне требовалось не менее десяти секунд.

— Кого? Ах, капитана… Игорь Николаевич.

— Ыгор Ныколаывеч, — с трудом повторил Шон. Во всей группе его русский был самый худший. — Он ведь действительно офицер российских спецслужб?

— Да. Капитан Комитета по… Черт!.. Не помню, как точно это называется. Суть в том, что его ведомство охраняет наше государственное имущество.

— Ах вот как, — вежливо покачал головой Шон. — А вы видели у него… Впрочем, ладно. Говорите — Игорь Николаевич? Спасибо.

Он вежливо улыбнулся и зашагал быстрее, нагоняя ушедших вперед Брайана и капитана.

Я посмотрел на часы. Двадцать минут четвертого. Скоро к нам с Дебби присоединился шедший до этого с капитаном Брайан. Он улыбался во весь рот. Болтаться ночью под землей ему явно нравилось.

— Что вдруг случилось с Шоном? — спросил он. — Ни с того ни с сего он вдруг решил поговорить с капитаном с глазу на глаз. Попросил меня постоять в сторонке. Как ты себя чувствуешь, Илья? По-моему, мы классно проводим время!

Я покивал, в том смысле, что да, неплохо.

— Экзотика! — не унимался он. — Бродим по петербургским катакомбам! Расскажу парням в Корке — не поверят! Чего ты такой хмурый, Илья?

— Выпить бы, — буркнул я. Разговор с Дебби не выходил у меня из головы.

— Да, неплохо бы, — согласился он. — Выпить — и познакомиться с симпатичными девчонками. А, как считаешь? Хотя тебе-то что? Ты же русский. Только попроси Дебби, и она тут же поставит на тебе какой-нибудь свой социологический эксперимент.

Они с Мартином весело заржали. Девушка лениво посоветовала им заткнуться.

Шагавшие впереди капитан и Шон остановились, поджидая нас. Шон явно чего-то требовал от капитана, а тот лениво отмахивался. «Weʼll talk ʼbout it later»^[11], — отчетливо расслышал я его последнюю фразу.

— Так, — сказал он, когда мы подошли поближе, — уже почти полчетвертого. Через две минуты здесь везде отключат свет. Как нервишки — не шалят? А то по первому разу некоторые от полной темноты и сознание теряют, и бежать неизвестно куда вдруг срываются. Вы уж, парни, за барышней за своей приглядывайте. Будьте, так сказать, джентльменами… Да! Перед тем как свет опять загорится, глаза лучше всего прикрыть — целее будут.

— Я боюсь, что, когда погаснет свет, барышня сама начнет за нами приглядывать, — сострил Брайан. — Всем русским советую в ее обществе придерживать брюки обеими руками.

Они с Мартином буквально покатились от хохота. «Shut your mouth, — беззлобно сказала Дебби. — Shut your fuckinʼ mouth»^[12]. Ничего, судя по всему, не понявший в этом диалоге капитан вежливо улыбался.

Шон их не слушал. Он переводил взгляд с меня на капитана и явно порывался о чем-то спросить.

Я задрал голову и посмотрел на мерцавшие под потолком лампы. Лампы были большие, мощные, хотя и светили вполсилы. Интересно, каково будет всем нам в туннеле, когда погаснет свет? И вправо, и влево насколько хватало глаз уходили блестящие рельсы, а на стене прямо напротив нас висел пожарный щит, выкрашенный красной краской. На щите были развешаны огнетушитель, ведро, топор и совковая лопата.

— Внимание, осталось десять секунд, — сказал капитан, не отрывая глаз от циферблата. — Приготовьтесь, это не навсегда — только на минуту… Шесть… Пять…

Свет погас моментально и везде. Темнота упала на нас, как ватное одеяло. Темнота и тишина, равномерное гудение ламп и всякой прочей электрической дребедени исчезло одновременно со светом. Липкая чернота, не просто темень, а темнота полная и абсолютная. Такая, какой никогда не увидишь на поверхности. Даже в самую темную ночь на небе светят звезды — хотя бы одна. Даже в самой темной комнате всегда найдется щелочка, через которую будет пробиваться лучик света. Здесь не было ничего. Ни единого проблеска. Наверное, так чувствуют себя похороненные заживо.