Человек. Образ и сущность 2017. Гуманитарные аспекты. № 1–2 (28–29): Социокультурные трансформации в - Страница 6

По мысли философа, тот же механизм действует и в отношениях между социальными группами: неполноправная или униженная группа стремится освоить какие-либо занятия или методы, в которых более привилегированные группы не преуспели, хотя бы потому что на этом поприще у нее не будет конкурентов. Затем вчерашние отверженные превращаются в незаменимых соседей или даже учителей, хотя видимых знаков уважения им могут и не оказывать. И чем обиднее и всеохватнее ущемление, тем более мощным стимулом оно является. Например, одной из самых действенных форм социального ущемления А.Дж. Тойнби считает бедность: «Выходцы из низов, как правило, остро ощущают и переживают ущербность своего положения, что заставляет их постоянно совершенствоваться и развивать интеллектуальные способности. Таким образом, бедность – это постоянно действующий стимул к преодолению трудностей, если не считать тех случаев, когда стимулирующим началом являются честолюбие, корпоративный дух или интеллектуальные искания личности» [там же, с. 173].

Другими благотворными для социальной творческой активности формами ущемления философ считает национальную и религиозную чуждость, а также рабство. В качестве примера первой формы ущемления он приводит ситуацию с еврееми и цыганами в Западной Европе, которые освоили такие непрестижные с точки зрения местного населения формы деятельности, как ростовщичество, лужение и гадание, зато отсутствие конкуренции позволило им полностью монополизировать эти занятия и немало разбогатеть на этом. Например, в XVI в. У. Шекспир мог написать о еврейском ростовщике уничижительную пьесу («Венецианский купец»), но никому в голову не приходило изгнать евреев из Венеции, потому что местный бизнес не смог бы без них обойтись.

Говоря о рабстве, А.Дж. Тойнби отмечает, что рабу остается только одна сфера активности: религия. И указывает, что невыносимые условия классического рабства сделали рабов готовыми к адекватному восприятию христианства, которое затем вытеснило языческую религию господ и стало достоянием всей Римской империи. Если же абстрагироваться от христианской специфики, то и в философии невольники иногда достигали таких высот, что их учениками спешили стать свободные граждане. Например, Диоген Синопский, прежде чем поселиться в бочке, некоторое время был рабом, а легендарный стоик Эпиктет оставался в рабстве большую часть своей жизни.

Итак, с точки зрения А.Дж. Тойнби, социальное ущемление индивида или группы, в каких бы формах оно ни происходило, всегда приводит к ответной реакции в виде повышенной деловой и творческой активности в доступных сферах. И чем болезненнее ущемление, тем активнее и оригинальнее будет на него ответ. Например, статусное ущемление (юридическое неполноправие, насмешки) подвигло евреев и цыган на маргинальную экономическую деятельность, а абсолютное бесправие и жизнь на грани полного истощения стимулировали античных рабов на создание духовной культуры (христианство, философия). Но не все так однозначно, иначе бы мир в любую эпоху принадлежал униженным и угнетенным и условия угнетения с каждым новым веком не смягчались бы, а только усиливались.

Отечественный исследователь С.В. Соколов, говоря о социальных конфликтах, выделяет такое явление, как «депривация», созвучное «ущемлению», о котором пишет А.Дж. Тойнби. «Относительно самостоятельной причиной социального конфликта является депривация (здесь и ниже курсив автора), представляющая собой противоречие между субъективными ожиданиями и объективным положением субъекта и характеризующая взаимосвязь объективного и субъективного в его жизнедеятельности и социальном конфликте. Депривация – это расхождение между интересами – ожиданиями (состоянием сознания) субъекта и реальными возможностями их реализации (удовлетворения) на практике. При депривации на одной стороне противоречия находятся определенные ожидания субъекта, связанные с его потребностями, интересами, убеждениями, идеями, а на другой стороне – реальные условия их удовлетворения» [Соколов, 2001, с. 100].

Но и депривация, и ущемление подразумевают, что ущемляемый (депривант) имеет какие-то потребности и желания, не соответствующие его текущему положению. Например, бедняк имеет мечты, выходящие за пределы однодневного выживания, только потому, что видит перед собой богачей и знает, что перед законом все равны, т.е. при иных обстоятельствах и он мог бы быть богачом. Но вряд ли такое чувство может испытывать потомственный невольник или крепостной, точно знающий, что он не равен и никогда не будет равен в правах господину. Почти наверняка он не станет мечтать о господском образе жизни, хотя бы потому, что такие мечты принципиально не могут стать явью, да и господская жизнь с ее нюансами и мотивами рабу и крепостному непонятна. Более того, в своем повседневном существовании такой «человек второго сорта» порой находит «плюсы», о которых господин и не догадывается, и ради этих крошечных преимуществ ущемленный человек готов прикладывать титанические усилия. Например, оборотистый и добросовестный невольник может стать управляющим, т.е. возложить на себя обязанности, от которых хозяин добровольно отказывается как от утомительных. Быть управляющим – это ответственность и определенный риск, на который далеко не каждый свободный и обеспеченный человек согласится пойти. А вот невольник именно о них и мечтает, потому что они тут же возвысят его над другими рабами и позволят вести более сытную в материальном плане жизнь. Человек, только что попавший на невольничий рынок или в одночасье обедневший, мыслит еще прежними категориями, и его многое не устраивает, но потомственный раб или бродяга редко думает о качественном изменении своего положения.

С.В. Соколов отмечает, что депривация почти всегда является следствием непродуманных, популистских воззваний политиков, которые обещают улучшение жизни раньше, чем придумают, как эти улучшения реализовать. То есть депривация – это следствие обманутых надежд. Ведь даже если человек не знает иной жизни, кроме ущемленной и униженной, обещания и легкомысленные прогнозы ее улучшения как бы «открывают ему глаза» на то, чего у него никогда не было но что он в скором времени получит. Следует отметить, что такие обещания иногда парализуют социальную и творческую активность тех ущемленных индивидов, которые все-таки не мирились со своим положением. Ведь зачем теперь самостоятельно исправлять положение, если оно со дня на день само по себе исправится? И поэтому вдвойне обидно становится, когда претензии и запросы уже выросли, а возможности их удовлетворения так и не появились. Например, правительство обещало отменить рабство со дня на день, но так и не приняло этот закон. Что же будет тогда? Вероятно, разочарование и протест примут формы, немыслимые при обычном течении самой незавидной жизни. С.Д. Соколов поясняет, что именно в такой ситуации начинается поиск «козлов отпущения», которых обвиняют и в повседневных проблемах, и в невозможности эти проблемы решить. По мысли ученого, тогда и только тогда начинаются волнения бедноты, восстания рабов и т.д.

Но как же соотносятся ущемление и депривация на практике? Всегда ли ущемление благотворно, а депривация губительна? Ответы на эти вопросы мы получим, найдя исторические примеры обоих случаев.

Проверим на историческом материале утверждение А.Дж. Тойнби о том, что ущемление всегда является благотворным стимулом для социальной активности. Возьмем такую экстремальную (и поэтому наглядную) ситуацию, как рабство Нового Света. Британский философ справедливо отмечает, что ущемление здесь носило двойственный характер: экономико-правовой и расовый. Даже случайно получившие личную свободу африканец или мулат не становились полноправными гражданами колоний, многие сферы деятельности оставались для них запретными, и любой европеец или креол выглядел на их фоне как существо высшего порядка [Альперович, Слезкин 1966, с. 37]. Свободные «цветные» осваивали предпринимательство, но никакое финансовое преуспевание не давало им равноправия с европейцами и креолами. Проще говоря, расовое ущемление не поддавалось исправлению. Что же касается невольников, то «черные кодексы» в англо-французских колониях приравнивали их к вещам. Поэтому, по мысли А.Дж. Тойнби, привезенные в неволю африканцы могли реализовать себя только в религиозной сфере, причем только в христианстве: «Негр не принес из Африки религии отцов, способной завоевать сердца его белых сограждан в Америке. Его примитивное наследие было столь непрочным, что оно распалось и развеялось от одного только прикосновения западной цивилизации. Негритянский раб прибыл в Америку не только физически, но и духовно обнаженным; и прикрыть свою наготу он мог только брошенной ему одеждой. Негр приспосабливался к новым условиям, по-своему переосмысливая христианские ценности. Обращая свой незамутненный и впечатлительный взор к Евангелиям, он обнаруживал там истинную природу миссии Иисуса. Он понял, что это был пророк, пришедший в мир не для того, чтобы утвердить власть сильных и могущественных, но для того, чтобы утешить слабых и униженных» [Тойнби, 2010, с. 177].