Чайный аромат - Страница 11
– Наверное, хорошо, что мы не познакомились до этого.
Сказав мне это, сжала мою ладонь. В ночном свете, крепко обняв, я долго целовал твои глаза.
– Почему?
– Я бы не смогла жить в паузах между письмами.
– Я бы писал одно письмо утром, другое вечером. Впрочем, действительно, вру.
Ничего бы не получилось. Война не терпит пауз. Война – это ещё
и нелепая смерть.
И довольно. Прости. Тебе надо выспаться.
Вздохнула, улыбнулась сквозь сон. А я долго лежал, слушая свое и твое сердце.
Они, как оказалось, разговаривают между собой. Неслышно, советуясь, и успокаивая друг друга. И не я это придумал.
К завтраку вышла в одной рубашке, колени искрились в солнечных лучах, пронизывали насквозь ткань, высвечивали кончики грудей. Пряно несло из открытого окна утренней свежестью, травой, омытой ночным дождём.
Глаза, и губы, дыхание, быстрое движение руки, стягивающей подол как можно ниже. Боже!
Завтрак пришлось отложить.
Кофе остыл, но омлет мы съели мгновенно.
Залитый солнцем стол. Твои горячие ладони. На вазочку с вареньем села пчела, замерла, вздрагивая крылышками цвета охры, беспокойно вращая глазами.
Ты, глядя на неё, не двигаясь, в легком испуге, распахнув ресницы – прошептала.
– Она, тоже?
И мы долго хохотали в то утро. Пока чайник, задохнувшись от пара, клокоча сверкающей крышкой, не заявил о готовности. Помнишь? Каким невероятно вкусным нам показался кофе.
quattor
Население кишлака, что мы окружили на заре – где по разведданным укрылись моджахеды, прошагавшие сотню миль по горам из Пакистана – исчезло.
Все, до единого. Блеяли овцы, доносился собачий лай, дотлевали угольки очагов за дувалами, плавал сладкий запах дыма. Озлобленно кричал ишак, привязанный к древесному высохшему стволу.
Капитан Никодимов, быстро оценив ситуацию, затаптывая окурок в жёлтой пыли, скомандовал.
– Разбиться по двое! Осмотреть окраины кишлака! Искать кяризы!
И увидев наши недоумённые лица, добавил, смягчив тон.
– Подземные ходы так называются. Каналы для воды. Забавные, доложу вам, коммуникации.
И пробасил, напустив серьёзности.
– Никакого мальчишества! Максимум осторожности! Вниз не спускаться! Через час собираемся на восточной окраине кишлака, определимся в дальнейших действиях.
Рассредоточиться!
Если вам не приходилось добывать огонь при помощи трения деревянных палочки и дощечки с углублением, то и не пытайтесь. Ничего не получится. Древний человек был более изобретателен, чем мы предполагаем.
Афганистан открывался неохотно и осторожно, как ветхий талмуд.
Древний, вечный, первобытный. Пыль и камни.
С устоявшимися традициями и укладом; четырёхчасовой послеобеденный отдых, пятикратный намаз. Где, хлеб, возведённый до святости, преломляют руками, больший ломоть протягивают гостю, меньший оставляют для себя.
А жестокость к непрошеным гостям – это тоже оттуда, из глубины веков.
Кяризы копались поколениями, триста – четыреста и более лет назад, тщательно, со знанием дела и законов ирригации. Когда говорят – великие мастера, это про них, пуштунов.
Кяриз, это подземный канал для сбора подпочвенных вод и вывода их на поверхность.
А теперь представьте маленькую гордую страну, её разбросанные кишлаки, ущелья, пропасти и перевалы, горные хребты – то, к чему нас хоть поверхностно, но готовили.
Кяриз не входил в этот список. В первый раз, когда я спрыгнул на его каменное дно, со звонким хрустом под каблуками, и таким глухим, сырым эхом – отчего замерло сердце. Сверху на меня глядели встревоженные лица бойцов. Поразился высокому своду канала, уходящего вдаль. Сделав несколько шагов, увидел разбегающиеся в стороны ходы с человеческий рост. Свистнул. Спустился Никодимов.
– Ну, что тут?
– Пусто. Чёрт его знает, что там в ответвлениях.
– Осмотрим по возможности.
Он закурил от зажигалки, помотал рукой.
– Взвод! Ко мне!
Вниз посыпались ребята. Сразу стал тесно от говора, оружия, возгласов. Все возбуждены, детство играет с нами очень долго, порою до последнего вдоха.
– Тихо!
Никодимов вынул фонарь, направил луч, обшаривая стены кяриза. Склонился, внимательно разглядывая что-то.
– Здесь они!
Протянул раскрытую ладонь, и мы увидели тонкую прядку овечьей шерсти, перевязанную красной нитью.
– Давай наверх, бойцы! В этом лабиринте их не взять. Тут – они хозяева.
И добавил.
– На выходе подождём! Базуку мне дайте.
Когда все поднялись на поверхность, рванул пуговицу возле горла, покрутил шеей. Расставив ноги, вскинул на плечо гранатомёт, и, направив его в глубину тоннеля, нажал спуск. Снаряд с горячим шипением сорвался с направляющей, свечой, зримо, понесся в пустоту, грохнул взрывом.
– Всё! Наверх!
Я так торопился, что забыл позвонить тебе. С чемоданом в руке пришлось вернуться, отпирая дверь, слыша переливчатый сигнал, распахнул, схватил, приник к трубке.
– Слава Богу! Я уже думала, что-то случилось!
– Случилось! Я люблю тебя! И еду с тобой к морю, на целый месяц!
– Сумасшедший! Я уже выхожу, такси ждет!
– Я следом! До встречи на вокзале.
– До встречи!
В купе по-утреннему сумрачно. Опустив чемодан на пол, приняв с твоей руки дорожный саквояж, не отрываясь от влажных губ, нашаривая за спиной и найдя, щелкнул замком на двери. Ты смогла только слабо вскрикнуть от прикосновений моей горячей и нетерпеливой руки к прохладному бедру, скрытому юбкой. Потеряв всю осторожность, не слыша ни шагов, ни голосов, ни убыстряющегося колёсного стука, падали, проваливаясь в обморочную дрожь.
– Еще можно, на минутку.
Шепнула, темнея глазами, откидываясь навзничь.
Поезд набирал ход, вагон мягко раскачивало, за окном летел бесконечный лес, взлетали и пропадали провода, вдруг, неожиданно – ухнуло тугим громовым раскатом. Стекло покрылось мокрыми следами стремительных капель.
– Нас преследуют грозы!
Улыбнулась ты, приподнявшись на локте из окутывающего нас облака.
– Блеск! Гроза, это небесная радость, выдох, выброс накопленной энергии.
Ну, вот как – у нас сейчас с тобой.
Смутилась. Дёрнув меня за мочку уха.
– Шалун! А я в детстве до ужаса боялась гроз.
– Ты просто не догадывалась, что они отсчитывают время до нашей встречи.
Вспомни! Это сладкое, смутное томление. Ожидание, чего то нового, неизведанного. Той же послегрозовой свежести, с дымкой над влажной землёй, наконец. Помнишь? Сгущающийся страх, надвигающаяся темень, когда ждёшь следующего громового раската в шуме дождя, а его всё нет и нет – вдруг – пробивая ознобом по спине, ударит, раскалывая небо, покатится чёртовым колесом по чёрным тучам, удаляясь и замирая. И слышен только звон капель, звук льющейся воды с крыш.
Целуя плечо и вдыхая твой запах, неожиданно вспомнил, что на войне не довелось увидеть ни одной грозы. Ни разу. Такая вот мелочь.
К тому же и ты оборвала эту мысль, найдя своими губами – мои.
quinque
Когда поезд, под Севастополем, жарко грохоча среди меловых, скалистых стен, втянулся в темноту тоннеля, я навсегда запомнил сияние твоих глаз, даже в сумраке я отчетливо видел каждую черточку лица, ресницы, припухшие губы.
– Страшно?
– Нет.
Прошептала, чуть слышно.
– А мне страшно. Страшно потерять тебя.
И мы опять умолкали в затяжных, долгих поцелуях. В купе витал аромат яблок, купленных на какой – то маленькой станции под Мелитополем.
Я спрыгнул на раскалённый перрон, с проросшей травой между плит, со щебетом птиц и криками торговок в прогретом прозрачном воздухе, принял тебя, придерживая за талию, легкую, красивую, в сарафане в мелкий цветок и белых туфельках.
Как мы были торопливы во всём!
Возвращались бегом, в одной руке я держал твою ладонь, в другой корзину полную яблок.
Мы ели их вдвоём, откусывая поочерёдно от хрусткого сочного бока. В приоткрытое окно туго дуло солёной морской сыростью. Плыли холмы с виноградниками, выпуклые поля с красными всплесками маков. Весело, по-южному, светило высокое солнце. Помнишь?