Центровой (СИ) - Страница 12

Он помолчал, глядя Упырю в глаза.

— Пальцы работать будут, но плохо. Сгибаться до конца не станут. Хват будет слабый. Так что на рояле тебе не играть.

Упырь побледнел. С лица мгновенно сползла улыбка. Он переглянулся с Котом. Я знал, о чем они думали. Упырь спал и видел себя марвихером, карманником. Они с Котом уже работали в паре на рынке.

А теперь всё. С деревянными пальцами в чужой карман не залезешь. Карьера кончилась, не начавшись.

— Совсем никак, доктор? — тихо спросил Кот.

— Я врач, а не Господь Бог, — жестко отрезал Зембицкий. — Скажите спасибо, что руку сохранил, а не ампутировал по локоть.

Упырь опустил голову, разглядывая свои колени. В лазарете повисла тяжелая тишина.

Чтобы разрядить обстановку, Зембицкий повернулся к Яське.

— Ну а ты как, герой?

Яська сидел на койке, болтая ногами. От скуки он уже успел разрисовать повязку на руке углем, нарисовал кривую рожицу с высунутым языком.

— А че я? — Яська шмыгнул носом. — Я нолмально. Чешется, сил нет. Доктул, стласть как почесать охота!

— Терпи. Чешется — значит, заживает, — усмехнулся Зембицкий.

Он перевязал мальца, потрепал его по вихрастой голове и повернулся ко мне. Лицо его снова стало деловым.

— Теперь о главном. О вашем вопросе касательно пациента из арестантского отделения…

— Вы беретесь?

— Мне разрешили, — кивнул доктор. — Но, сам понимаешь, бесплатно в этом городе даже кошки не родятся. А уж доступ в тюремное отделение… В общем, тридцать рублей.

От этой суммы я чуть не поперхнулся.

— Сколько⁈ Тридцать⁈ Иван Казимирович, побойтесь бога! Это ж цена хорошей лошади! Или трех коров!

— А жизнь твоего друга стоит меньше коровы? — спокойно парировал Зембицкий, протирая пенсне. — Десять рублей — администрации больницы и надзирателю, чтобы закрыли глаза на постороннего хирурга. Пять за материалы. И пятнадцать — мне. За риск и мастерство.

Посмотрел я на него и понял — не уступит. Он знал, что мне деваться некуда.

— Двадцать пять, — попробовал я торговаться. — И моя вечная благодарность.

— Тридцать. И ни копейкой меньше. Это сложная полостная операция.

Я скрипнул зубами, но кивнул. Деньги были. Придется раскошелиться. Рябой мне нужен живым, по возможности здоровым, и… очень, очень мне благодарным.

— Ладно. Тридцать. Но с одним условием.

— Каким же?

— Я иду с вами. Надо будет перекинуться с ним парой слов, если очнется.

Зембицкий смерил меня оценивающим взглядом.

— А ты крови не боишься, юноша? Кишки наружу, запах…

— Я и не такое видел.

— Хорошо, — кивнул доктор, захлопывая саквояж. — Проведу тебя. Но учти: будешь мешать или в обморок падать — выгоню взашей.

Он направился к выходу.

— Я пока сделаю обход пациентов. Жду тебя у служебного входа Александровской больницы, со стороны Фонтанки. Ровно в четыре пополудни. И деньги не забудь. Без ассигнаций и скальпель в руки не возьму.

Дверь за ним закрылась. Я остался стоять посреди лазарета. Упырь все так же смотрел на свою искалеченную руку, а Кот мрачно хлопал его по плечу.

Мы вернулись в сарай. Упырь плелся и было видно, что он расстроен, да и Кот тоже.

— Упырь, так сложилось. Ты мечтал, планы строил, но видишь, брат, как оно обернулось? Но это еще ничего не значит. Ты за нас, за всю нашу кодлу пострадал — нож руками хватал. Я такого не забуду. Не унывай — найдем мы тебе место в светлом будущем, — подбодрил я его, на что он лишь кивнул и махнул рукой.

Дверь сарая скрипнула. На пороге возник запыхавшийся Спица, а следом за ним, отдуваясь, ввалился Митрич.

— Звал, Арсений? — проскрипел он, проходя внутрь. — Спица говорит, у вас тут ярмарка открылась.

— Открылась, отец, открылась, — я шагнул навстречу. — Слово свое держим.

Кивнул Васяну, и тот, кряхтя, вытащил из-под рогожи пять рулонов темно-синего сукна.

— Принимай, Митрич. Как и договаривались. Пять рулонов — куль. Английский драп, высший сорт.

Митрич подошел, пощупал ткань. Помял край, посмотрел на срез. В глазах его мелькнуло уважение.

— Доброе сукно… — протянул он. — Тяжелое. Спасибо, Арсений. Не обманул.

— Твоя наводка была верная, хоть и с сюрпризом в виде стенки. Но мы справились, — отрезал я.

— Стенки? — Митрич хмыкнул. — Ну, на то вы и молодые, чтоб лбом стены прошибать!

Он ласково погладил рулон.

— Должок теперь за мной. Если чего надо или совет нужен — обращайся.

— Совет прямо сейчас нужен, — я присел на край телеги. — Слушай, Митрич. Ткань есть, а шить нечем. Нитки нужны. Много и дешево. В лавке покупать разоримся, да и внимание привлечем. Не знаешь, где достать можно? Или стырить где по-тихому?

Митрич хитро прищурился, достал кисет и начал сворачивать козью ножку.

— Стырить, говоришь… Эх, молодежь. Зачем тырить? Вон она, Невская мануфактура барона Штиглица, через реку на Выборгской стоит. Дымит, родимая. Там нитки — лучшие в империи. Медведь, Якорь крепкие, черта лысого свяжут, не порвутся.

— На фабрику лезть? — усомнился Васян. — Там же охрана, городовые.

— Тю! — Митрич выпустил клуб едкого дыма. — На кой-тебе лезть? У работниц бери. Они сами выносят.

— Как выносят? — удивился я. — Там же шмонают, поди.

— Шмонают, да не там ищут, — усмехнулся старик. — Бабы — народ ушлый. Идет такая краля со смены, вроде худая, а талия как у купчихи после блинов. Она, милок, нитку прямо на тело мотает. Снимет рубаху, обмотается коконом от подмышек до бедер и пошла.

— И много так вынесешь?

— Почитай, полфунта за раз. А дома разматываются. Потому у них нитки не на катушках деревянных, а в клубках рыхлых продаются, — Митрич хохотнул и тут же закашлялся. — С душком, так сказать.

— И где искать этих нитяных барышень?

— Вестимо где. В Песках они живут, да на Охте. В Песках, на Рождественских улицах, почти в каждом подвале. Сидят вечерами, кашляют хлопковой пылью да клубки мотают.

Я задумался. Вариант идеальный. Дешево, сердито, и нитки качественные, фабричные. Но самому идти некогда — скоро к Зембицкому.

— Шмыга! — крикнул я.

Мелкий тут же вынырнул из-за спины Васяна.

— Тут я, Сень!

— Слушай боевую задачу. Держи, — я сунул ему в руку мелочи, а после отрезал несколько полос ткани. — Это тебе образцы и деньги. Дуй в Пески. Ищи там этих нитяных баб, что с фабрики идут. Спросишь, кто нитками по-левой торгует.

— Понял. А какие брать?

— Бери крепкие. Медведя спрашивай или Якорь, раз посоветовали. И в цвет, — я ткнул пальцем в лоскуты. — Синие, серые, черные. Ну и белых еще возьми — для белья. Торгуйся до посинения. Скажи, сиротам на рубахи, может, скинут.

— Сделаю! — Шмыга, гордый оказанным доверием, спрятал деньги и лоскуты за пазуху.

— Смотри, не профукай. Головой отвечаешь. А теперь ты, Васян, — я повернулся к своему здоровяку. — Запрягай мерина обратно. Отвезешь Митрича с его долей, куда скажет. Негоже ему пять рулонов на горбу тащить через весь город.

— Добро, — кивнул Васян.

Митрич расплылся улыбке, явно довольный таким сервисом.

— Ну, удружил. С ветерком прокачусь! А нитки в Песках бери смело. Если клубок рыхлый и пылью пахнет значит, наш товар, с тела. Самый надежный.

— И Митрич, про грека не забудь. Мы разговаривали!

Через десять минут телега, в которой теперь вальяжно восседал Митрич, придерживая свои драгоценные рулоны, выехала со двора. Шмыга убежал в сторону Песков. Сарай опустел. Остались только я, Упырь да Кот со Спицей. Мы даже проводили телегу до ворот.

Едва телега с Митричем скрылась за воротами, во дворе нарисовалась сутулая, слегка нелепая фигура воспитателя.

Я перехватил его на полпути к кухне.

— Владимир Феофилактович! Разговор есть, безотлагательный.

— Арсений… — он тяжело вздохнул, поправляя пенсне. — Если ты насчет дров, то Ипатьич мне уже доложил, что вы привезли какой-то… хм… груз. Я надеюсь, это не краденое? Мне не нужны визиты полиции.

— Это благотворительная помощь, — отрезал я, беря его под локоть и увлекая в сторону его кабинета. — Пойдемте, здесь не место.