Цена жизни – смерть - Страница 80

— А у кого выиграл, говорит? — быстро спросил Турецкий.

— Как же, говорит, конечно. У вора в законе по кличке Дохлый.

— Ага! И где этот Дохлый?

— Где и положено быть с таким прозвищем. В могиле. Прикончили его полгода назад. Взорвали в «мерсе» вместе с телохранителями. Как выясняется, не очень-то они бронированные. Так что не покупай ты их, Саня.

— Не буду, — уныло сказал Турецкий.

Круг замкнулся. Найти истинного хозяина Христианского центра не представлялось возможным.

— Так я не понял, у тебя найдется выпить или нет?

«…В июле 97-го я вернулась в Москву.

В Иркутске мне «по-дружески» объяснили, что после моих не в меру ретивых ходатайств об организации экспериментов на живых наркоманах на здешнем ученом совете мне лучше даже и не пытать счастья.

И вот я открыла дверь нашей квартиры, в которую больше трех лет не ступала нога человека. Когда я уезжала из Москвы, все знакомые в один голос убеждали меня сдать ее, но я не могла заставить себя сделать это. Переступив порог, я поняла, что была совершенно права — ни за что в жизни я не хотела бы увидеть сейчас здесь чужих людей.

Я боялась, что ночью меня опять, как три года назад, будут мучить кошмары, но обошлось, и спала я как убитая.

Разыскивать друзей и знакомых мне не хотелось, возвращение домой все-таки подействовало на меня угнетающе, и главное — не было времени, требовалось как можно скорее уладить все формальности с диссертацией. Как водится, мои заочные усилия в этом направлении оказались по преимуществу напрасными: бумага должна иметь ноги.

Единственными людьми, с которыми я искала встречи, были мои БГП. Начала с БГП-2, в этом имелась меркантильная подоплека — мне нужно было распечатать и размножить невероятное число документов. Да и к тому же, что скрывать, БГП-1 просто не отвечал на мои звонки.

БГП-2 страшно обрадовался моему появлению, настолько, что я почувствовала себя неловко, слишком уж сильно и неподдельно он суетился, хотя обычно его эмоциональность хорошо продумана, и с годами это могло только укрепиться. От немедленно предложенной обширной культурной программы я отказалась, но приняла предложение использовать его оргтехнику без всякого стеснения. Где в данный момент пребывает БГП-1, он не знал (они давно утратили связь друг с другом), но обещал выяснить. Зато я узнала, что дозвониться до БГП-1 я не могла, потому что они переехали — его отец круто пошел в гору и дорос до замминистра.

БГП-2 потратил на поиски несколько дней. Наконец ему удалось связаться с родителями БГП-1 и выяснить по большому секрету, что наш приятель в данный момент находился в Германии в известной наркологической лечебнице, что лечился он уже более десяти раз, из них три последних за рубежом, в самых лучших клиниках.

— Каюк ему, — сказал БГП-2. — Он лет пять из кожи вон лезет, хочет завязать. И все возможности ему предоставлены. Но до сих пор не смог, а чем дальше — тем сложнее. Кончился человек, уже никто ему не поможет.

— Есть такая партия! — ответила я. — Я ему помогу, если продержится некоторое время.

Я рассказала БГП-2, в общих чертах, разумеется, о своем открытии. Он очень заинтересовался и посетовал, что ничем не может мне подсобить. Я сказала, что сможет, если пока что ни слова не будет говорить БГП-1.

— Но почему?! — спросил он. — Ты же сама сказала, поможешь, если продержится. Раньше начнешь — больше шансов, что он не загнется до конца курса.

Я объяснила, что отнюдь не уверена в универсальности препарата, точнее, уверена в его избирательности. Каждому типу наркоманов нужна своя особая модификация, а при определенной переработке из «байкальского эликсира», может быть, даже получится новый сильнодействующий наркотик. На мышах ведь всех деталей не выяснишь, а тренироваться на БГП-1 я не могу. Не могу, и все тут, даже если шанс на неудачу один из миллиона.

— Он будет первым пациентом после успешного завершения испытаний, но не раньше, — сказала я.

Вот ведь дура.

До самого последнего момента я была уверена, что просто выполняю формальную процедуру. Положено диссертанту сделать сорокаминутный доклад с кратким изложением сути проделанной работы — я сделала. Положено ответить на вопросы — ответила. Положено с чувством глубокого уважения выслушать зачитанные секретарем совета замечания рецензентов, которые я, разумеется, знаю наизусть, — выслушала. Как положено, с парой наименее значительных согласилась, остальные вежливо отклонила: это выходит за рамки представленной работы, это послужит предметом дальнейших исследований, этим в конкретном случае можно пренебречь и так далее.

Когда по регламенту наступил момент хвалебных отзывов, слово попросила «специально приглашенная суперзвезда» из НИИ наркологии Минздрава. Она чем-то походила на Шерон Стоун, даже, пожалуй, где-то превосходила ее и являлась предметом самого живого интереса мужской части аудитории. Мой бывший научный руководитель перед началом защиты шепнул мне, что с ней нужно держать ухо востро, что она большая шишка: ей прочат кресло директора Национального бюро по наркотикам, а ее муж, заведующий известной наркологической клиникой, — член ученого совета.

И началось.

Шерон Стоун совершенно неожиданно начала крыть мою работу, намекая на мою некомпетентность, на подтасовку результатов, потом и вовсе на откровенное шарлатанство. Фактов она никаких не привела, да и не могла привести по причине их отсутствия, как таковых, в природе, но всеобщее благодушное настроение после ее выступления сменилось на диаметрально противоположное. Муж ШС тоже от души подлил масла в огонь.

Председатель предложил мне выступить в свою защиту.

Я выступила.

Я думала, что не оставила камня на камне от ее инсинуаций и его идиотически-схоластических построений. По реакции ученого совета было прекрасно видно, что все согласились с моими доводами. И тем не менее мне посоветовали «доработать материал». Председатель попытался дать научное обоснование происшедшему. Он нашел несколько «сомнительных моментов», нуждающихся, как следует из текста автореферата, «в более тщательной проверке».