Будда, боги, люди и демоны - Страница 34

Сначала, после обращения к Будде и богам, два шамана, старый и молодой, держа в руках факелы, танцевали на белой «дорожке шаманов» перед занавеской, скрывающей больного. Затем занавеску убрали и начались танцы с предметами. Сначала старик танцевал с курильницей (металлической плошкой с круглым дном на трех ножках и с ручкой, заканчивающейся деревянной рукоятью). Лежащие в плошке горячие угли посыпали мелкими кусочками и порошком того самого вещества катта–кумаччал, отчего валил густой пахучий дым. Подобное действие, по–видимому, имеет магико–очистительный смысл — его используют и в других ритуальных ситуациях, например, в дыму таких курильниц сингалы через определенные промежутки времени «купают» грудных детей для «очищения» и магической охраны. Возможно, такие окуривания имеют и некоторый антисептический эффект. Кроме того, запах воскурений, видимо, специфически действует на жрецов, приводя их в особое состояние (что довольно обычно в шаманской практике), да и зрителей как–то слегка возбуждает.

Далее танцевал молодой шаман с тем самым горшком, в котором были вода и цветы кокосовой пальмы и который прежде стоял у «божественного ложа». Танец был невероятно бурным, кусочки от цветов летели в разные стороны — видимо, и это действие имело символику очищения, освящения, магической защиты пространства. Снова проявился некий женственный «уклон» в роли молодого шамана — горшок с водой обычно фигурирует в ряду женских символов.

Перед больным поставили стул, на котором лежала ручная веялка, в ней поднос с какими–то яствами, прикрытый банановым листом. Это было подношение духам умерших, называется оно прета–пиденна. Тут же стоял глиняный чайничек с водой для них же и маленький горящий факел. Возле стула лежал связанный петух. В этот момент танцор остановился, сказал что–то барабанщикам и начал новый танец с тямбили, кокосовым орехом особого сорта (у него ярко–оранжевая кожура), который еще называют «царским» и который считается приятным подношением, выражающим уважение, почтение. Этот танец сопровождался заклинаниями. И снова звучал барабан, заклинания произносили и «вспомогательные» жрецы, а дети выкрикивали формулы пожелания долголетия. Как подтвердилось в ходе ритуала, в тямбили заманивали кого–то из зловредных претов, и детское благопожелание было главным охранным средством.

В следующей «сцене» старый шаман взял петуха, подержал его в дыму курильницы, быстро пробормотал заклинания, положил петуха себе на плечо и начал новый танец. В какой–то момент он полил водой на гребешок петуха, и очень инертная птица несколько ожила. Танец проходил под аккомпанемент барабана и пение молодого жреца. Затем старик коснулся петухом больного («вобрал зло»?), а дети при этом кричали «аю бохо вева!» («да будет долгой жизнь!»). Другой вариант этой формулы: «аю бо ван!». В мирском обиходе это распространенное почтительное приветствие. Благопожелание, исходящее от ребенка, как считается, имеет высокую магическую ценность, так как дитя — существо беспорочное, а значит, «чистое» и благоносящее.

Во время паузы жрецы болтали, смеялись, шутили. Им было жарко — молодой утирался краем своей юбки.

После паузы принесли кусок новой материи (новая, чистая символизирует благое) примерно такой длины, чтобы хватило укрыть лежащего человека. С забавной расцветкой: на светлом фоне маленькие гуси или утки напоминали рисунок нашей детской фланели. Теперь главная роль была у молодого: он коснулся тканью головы больного (похоже, снял боль, вред) и начал танец сначала под пение (дети снова кричали «да будет долгой жизнь!»), потом под один барабан. Вновь несколько раз коснулся тканью головы пациента, а потом накрыл его полностью, оставив видным только лицо. Это действие можно было трактовать как «покрывание магической охраной» (возможно, и сообщение покровительства предков). Затем последовал танец с листом бетеля (это тоже благоприятный магический символ; дарением листьев бетеля и в мирской сфере выражают почтение, благопожелание, их дарят, принося добрую весть, и т. п.) под пение и детские возгласы «аю бо ван!»; далее он опять танцевал с факелами — вокруг стула. Шаман сыпал порошок сквозь пламя факелов — новые его порции приносили родственники больного, ступая на сцену. После шаман посыпал тем же порошком на жертвенные конструкции и наконец передал эстафету танца с факелами другому шаману — усатому, с татуировкой.

В следующей паузе жрецам предложили для жевания смесь бетеля с табаком, и молодой шаман начал читать благопожелательные заклинания (по интонации это очень напоминало буддийские песнопения, исполнявшиеся монахами на обряде пирит, который я наблюдала двумя днями раньше). Он то отступал от пациента, то вновь приближался к нему, делая осеняющие, благопожелательные жесты. В его простых движениях было столько пластичности и артистизма, что только диву даваться. Больной в это время держался за полоски из пальмового листа, присоединенные к прета–пиденне, видимо, это был миг «соединения» с предками: им от него — дары, ему от них — благодать. Шаман снял ткань с больного и отцепил его от прета–пиденны. С еще большей силой зазвучали заклинания (охрана, охрана, еще раз охрана! — преты весьма опасные существа). Теперь пели все шаманы, кроме татуированного усача и старика. Вновь шаман провел тряпкой по голове больного и танцевал, держа ее в руках.

Я успела заметить и записать в блокнот, что все присутствующие держатся с большим достоинством (это вообще типичная для сингалов черта) и очень свободно (кто–то посреди действа встает, бродит), живо, но неназойливо проявляют любопытство к новенькой, да еще иностранке.

Прета–пиденна отставили к жертвеннику — «этажерке», предназначенному для претов. Теперь на все жертвенники выложили подношения: сыпали рис, демонам и претам положили восьмичастное кари (род тушеного блюда с овощами и другими ингредиентами), рыбное кари, грубоватый плод виланда — набор отличался от того, который считается пригодным для деви–яханы. Что–то не то обнаружили среди подношений, но не стали ничего менять. В эпизоде передачи подношений участвует родственник больного, как мне объясняют, «ради/за него».

После упомянутого уже перерыва (24.10–24.20) прета–таттува придвинули вплотную к циновке пациента: там лежал «царский» кокосовый орех, закрытый куском черной ткани, стоял маленький горящий факел. Пациент еще отсутствовал, а когда немного позднее появился, ему дали миску с едой, и он держал ее перед «этажеркой». Под чтение заклинаний одним из жрецов (другие в это время просто болтали) пациент переложил еду, а именно кари висипас–малу, то есть состоящее из 25 видов овощей, из миски на жертвенник, а в конце положил еще лист бетеля. Кокос же пока не трогали.

Следующее действие началось с обращения к демонам. Исполнители сменились. Другой молодой шаман взял один большой факел и шесть поменьше. Маленькие он расставил по «этажеркам», сопровождая действие пением заклинаний, а большой оставил себе. Затем взял свисток, полил его водой («очистил») и дул в него перед «корзиночкой», посвященной Махасоне. Передал свисток первому молодому шаману, тот тоже посвистел, но как–то не очень ловко. В действие вступили и зрители, громко крича «ху!» («эй!»). Вступил барабан. Шаманы взяли еще факелы, засуетились, двое в этот момент не прерываясь произносили заклинания. Затем распределились: второй молодой шаман и старик остались перед центральной жертвенной конструкцией, они пели (в этот момент как–то очень гнусаво, не изображали ли пение демонов?), дымили курильницей, кланялись «божественному ложу». Молодой танцевал с факелами и порошком, в руках старика позвякивали браслеты. Удалось узнать, что он держал в этот миг так называемые нага–саламбу («змеиные браслеты», или «браслеты нагов»). Все время гремел барабан. Тем временем остальные шаманы во главе с первым молодым ходили по периметру усадьбы и устраивали восемь таттува для стражей света (бахирава дола): сыпали на них рис, ставили ароматические курительные палочки. Второй молодой шаман продолжал читать заклинания, время от времени свистел. Бил барабан. Старик чуть звенел браслетами. Пьянил запах бесконечных воскурений.