Бог непокорных (СИ) - Страница 71

сущность и дух обитателей неба, сделав их «нечистыми» и не позволив заниматься тем, к чему

они были предназначены Князьями Света.

Когда она замолчала, на Кадана посмотрели уже все, и самым внимательным и

пронзительным был взгляд королевы. Кадан вдруг понял, что если он выскажется против союза –

она будет вынуждена отказать посланникам Хазвейжа хотя бы в силу того, что при вынесении

решения ранее пообещала учесть мнение своих советников: четверо против одного означало бы

вполне определенно, какое именно решение ей следует принять. Если же он поддержит

предложение демонов и принца Лланлкадуфара (при всей своей неприязни к последнему) – то у

Эйрин будет куда большее пространство для выбора. Почти поровну… а может быть даже и без

«почти» – учитывая, что его мнение безусловно значило для королевы больше, чем мнение

заботливой, миролюбивой, но недалекой Берисы, или же мнение моралиста Энзара,

представлявшего на Аннемо немногочисленную человеческую диаспору.

Кадан уступил слово четверым придворным, и продолжал молчать даже сейчас, когда

наступила его очередь говорить потому, что не мог определиться с тем, что следует посоветовать.

Доводы, которые привели представители Хазвейжа, имели смысл – даже в том случае, если они

лгали или думали исключительно о своей выгоде (в последнем, впрочем, уж точно можно было не

сомневаться), все равно, рациональное зерно в этом предложении было, и, действительно, точно и

емко его выразил Тоншорон: пока идет война в Аду, не стоит ожидать войны на Небесах. Однако, имелись и другие соображения. Мысль о том, что его друзья и подчиненные будут гибнуть,

уберегая одних мерзких тварей от других, не вызывала в душе Кадана ни малейшего восторга. Как

отреагируют Князья Света, узнав о самоволии королей Аннемо? Можно было не сомневаться, что

заключение союза вызовет их раздражение – но насколько это раздражение будет сильно?

Закроют ли они глаза на самоволие также, как до сих пор закрывали глаза на не столь значимые

проступки и шалости – вроде брака Эгсодии и Лланлкадуфара? Будь он только бессмертным или

только лишь выпускником Школы Железного Листа – на гнев Князей ему было бы наплевать,

даже напротив: он был бы рад любому способу щелкнуть их по носу, утвердить право поступать

независимо от их воли и их «благочестивых» указаний – но он уже давно отвечал не только за

самого себя. Он привязался к этому острову, полюбил возящегося в своем саду в окружении

лепреконов доброго старого короля, испытывал непривычные теплые чувства к его дочери –

слабой, наивной и нежной, но вынужденной, в силу своего положения, играть роль сильной,

расчетливой и временами жесткой королевы… Это не было ни влюбленностью, ни страстью, он

никогда не смотрел на нее как на женщину, скорее – как на ребенка, которого должен уберечь и

защитить от всех опасностей и невзгод: это отношение к королеве сложилось у него за время, когда он был одним из ее личных телохранителей. И вот теперь…

Он вдруг вспомнил свою встречу с маской по имени Кабур Халикен – той, которая пришла

под видом погибшей Рималь. Кабур во время той встречи произнес едва ли не дословно те же

самые слова, что и Даберон: войну лучше вести на чужой территории. И еще он просил Кадана

убедить королей Аннемо вступить в войну, не дожидаясь прямого приказа Князей Света –

предложение, выглядевшее тогда совершенно абсурдным и невыполнимым, ибо, как казалось

Кадану, не было никаких причин, которые могли бы побудить Эйрин и Трангелабуна нарушить

волю Старших Богов. И вот теперь эти причины появились. Да, защищать предстояло не землю, но было очевидно, что война, начавшись, в какой-то момент может переместиться и в мир людей.

Как бы ни были разгневаны Старшие Боги на самоуправство королей Аннемо – конфликт

Последовавших и небожителей вполне может подтолкнуть их к более активным действиям.

Вмешательство в гражданскую войну в Преисподней ставило под угрозу благополучие острова –

однако, возможно, что одновременно это также был единственный способ защитить остров в

случае, если Старшие промедлят с ударом и Последовавшие, подчинив себе верхние круги

Преисподней, первыми нанесут удар по Небесам. И еще: если нижние небеса вмешаются в войну в

Преисподней, Последовавшим придется отвлечься от земли, сосредоточить больше внимания на

новой угрозе – что означало больше времени для Школы, ослабляло давление на нее и давало

шанс выжить. Кадан часто думал, что отрекся от учения Освобожденных, отдав себя чувствам, которых тел-ан-алатриты должны быть лишены, однако сейчас он понял, что сильно переоценивал

свое отступничество. Помимо его эмоций и привязанностей, существовали более высокие и

значимые цели, верность которым он сохранял в глубине души все эти годы; он занимался своими

делами потому, что был уверен – это никак не скажется на делах Школы, никак не поможет

воплощению в действительность той великой цели, что была поставлена перед своими учениками

еще Хелахом, никак не повлияет сохранение и развитие той небольшой группы людей и

бессмертных, что стремились к преодолению ограничений человеческой природы и овладению

могуществом анкавалэна. Но сейчас от его слов, возможно, зависела вся дальнейшая история

Школы – и, может быть, зависело даже то, будет ли иметь место эта история как таковая. И когда

он это понял, все личные предпочтения – верность старому королю, нежность и забота о юной

королеве, чувство дома, который он обрел в Аннемо, и даже жизнь и благополучие Цидейны, ради

которой он некогда «отрекся» от Школы – все это вдруг оказалось менее важным, чем сила,

которую он сам никогда уже не сможет обрести – потому что он, став  всего лишь бессмертным, утратил свой шанс. Но он верил, что овладеть этой силой возможно, и смысл жизни людей в том, чтобы обрести ее когда-нибудь в будущем, преобразив самих себя так, чтобы возвыситься над

всем сотворенным миром, разорвать сковывающие человечество путы и шагнуть в невообразимую

бесконечность, пред которой поблекнет слава Князей и даже самих Изначальных. Может быть, он

и не мог помочь другим добиться осуществления этой цели, но, по крайней мере, он мог

попытаться уберечь тех, кто, возможно, когда-нибудь окажется на это способен.

– Признаться, меня удивляет, что досточтимый Энзар, чье благочестие нам всем хорошо

известно, забыл историю Кальза и Загрея, – наконец заговорил Кадан, готовясь аппелировать к

аргументам и ценностям, в которые сам не верил ни на грош. Энзар недовольно поморщился,

догадавшись, о чем пойдет речь; все же прочие с любопытством внимали, не понимая еще, что

хочет сказать начальник стражи. – Поскольку эта история из мира людей, позволю себе вкратце

изложить ее содержание. Двое молодых людей, Кальз и Загрей, искренне желавшие служить

Свету, избрали для себя путь аскезы и послушания в одном глухом монастыре. Прошли годы, оба

многого достигли, научились совершать чудеса и приобрели немалый авторитет среди прочих

монахов и среди простых людей той страны. Король, прослышав о них, решил призвать

подвижников к своему двору, и выслал к ним гонцов; но прежде, чем явились гонцы, к

подвижникам явился ангел и сообщил о том, что им надлежит принять королевские почести. Кальз

так и сделал, облачившись в лучшие одежды, приняв поднесенные ему дары и окружив себя

многочисленной свитой – подобно знатному герцогу, прибыл он во главе большой и пышной

процессии в королевский дворец. Загрей же, напротив, смутился и взял лишь самое необходимое, его вьезд в столицу прошел никем не замеченным. Король сделал Кальза и Загрея своими

советниками. Все мыслимые удовольствия стали им доступны – изысканная еда, красивые

женщины, танцы и праздные развлечения… все это, правда, противоречило монашеским обетам,